The Protectress

Я лежал, не чувствуя ни рук, ни ног, и совершенно ничего не слыша. Я плохо помнил, как катапультировался. Когда пиротехнический механизм выбросил кресло из горящего самолёта, показалось, что меня разорвёт прямо в воздухе: в тот момент тело будто перестало мне принадлежать, оно невыносимо потяжелело, и всё время до раскрытия парашюта меня жутко вжимало и размазывало по креслу. Это были те самые страшные секунды, за которые можно было полностью поседеть, однако, спасибо механикам, которые придумали добротную фиксацию — без неё рук и ног я уже бы лишился, их могло попросту оторвать. Приземлился я неудачно, грузно рухнув в раскалённый песок. Перед глазами всё плыло, и мир сужался до крохотной точки, но порой зрение с трудом фокусировалось на далёких пылающих обломках разбитого самолёта, чтобы затем вновь смешать все краски, словно кистью в палитре. Я плохо понимал своё состояние, и что происходило в тот момент. В голове не было ни единой мысли, она пульсировала и словно вот-вот собиралась взорваться от боли, которая постепенно разливалась по всему телу, словно по венам, а к горлу начала подкатывать тошнота. — Меня зовут Андрей Стравицкий. Меня зовут Андрей… Стравицкий… — повторял я одними губами, пытаясь не растерять остатки сознания, — Андрей… Стра-виц-кий… Головокружение становилось сильнее, и мой больной мозг вдруг вспомнил, как в детстве отец катал меня на карусели во дворе. Внезапное яркое воспоминание отдалось физической болью где-то в затылке, и я закашлялся кровью, забыв на мгновение обо всём, но этого оказалось достаточно, чтобы почувствовать резкое падение в пустоту. Я то отключался, то приходил в сознание, будто мигающая лампочка на приборе, и был уверен, что доживаю последние свои минуты, которые были мучительно долгими, но их всё же не хватало на то, чтобы собраться и начать прощаться с немногочисленными друзьями и близкими. Я просто не мог ни о чём думать от этой оглушительной боли и даже с трудом воскресил в памяти своё имя. — Андрей… Меня зовут Андрей… Фамилия? Какая же у меня фамилия? Кто я? Я снова завис между сном и реальностью, будто барахтаясь в густом горячем тумане, пахнущем гарью и керосином, а когда очнулся в очередной раз, то заметил в дыму силуэт, который направлялся ко мне уверенным шагом. Я собрал остатки сил, чтобы рассмотреть фигуру в тюрбане и просторных одеждах, и помутившийся разум вдруг подсказал, что это и есть смерть. В России — старуха с косой, а здесь, в пустыне, она носит зелёный халат… Или как он там… Фигура остановилась рядом и несколько секунд изучающе смотрела на меня с высоты своего роста, хмурясь. Я хотел что-то сказать, но в этот момент в груди словно замер механизм, и мир в одночасье померк. *** Я проснулся от дождя. Открыл глаза, посмотрел в небо. Натурально, дождь. Редкий, крупный, холодный, как дома. Повернув голову, я заметил, что мимо меня проплывали песчаные дюны. «Всё-таки умер. Что это? Рай? Ад?» — начал было размышлять я, но, повернув голову в другую сторону, заметил ту самую фигуру в изумрудных одеждах, сидящую по-турецки верхом на огромном огненно-рыжем верблюде. Получается, я ехал рядом, но лёжа. Каким-то образом меня тоже расположили на подушках, одеялах и верблюдах, их было трое, и шли они нога в ногу, как настоящие солдаты, только более медленно и степенно. Мой молчаливый спутник читал какую-то древнюю книгу с пожелтевшими листами на арабском, заботливо держа над ней небольшой плоский китайский зонтик, и я удивился тому, что смог разглядеть закорючки на обложке. Секундой позже я понял, что на моём теле нет ни одной раны, осталась только слабость, и лёгкое головокружение. «Сколько же мы в пути, раз срослись все переломы?» — я потрогал рукой затылок и не почувствовал липкой крови. Я даже был абсолютно чистым и одет в какой-то причудливый золотой халат, а моя выстиранная форма лежала аккуратной стопкой в ногах, и над ней тоже был установлен выцветший китайский зонт. Что за чудеса! Незнакомец заметил шевеление и повернул голову, оторвавшись от книги. В его глазах застыл немой вопрос, но он явно был задан по-арабски, а потому я ничего не понял. Скорее всего, таким взглядом он интересовался моим здоровьем. Я осторожно сел, отчего средний верблюд недовольно фыркнул, и как-то неловко поклонился, благодаря за спасение. — Спасибо! — сказал я, не думая, что меня поймут, и на всякий случай поклонился ещё раз, но изумрудная фигура кивнула, убрала книгу и показала ладонь, словно прося прекратить это дурацкое челобитье. Только тогда я заметил, что рука-то была женская, с длинными ногтями, да ещё и разрисованная причудливыми коричневыми узорами. Лицо незнакомки было закрыто, только глаза необычайно холодного голубого цвета смотрели всё так же оценивающе и будто с укоризной. На мгновение мне даже стало стыдно. Может, своими поклонами я предложил женщине что-то неприличное? Шут их знает этих восточных красавиц! Девушка хмыкнула и снова полезла за книгой в свою большую лоскутную сумку. Я ещё никогда не чувствовал себя настолько глупо. Вся ситуация казалась мне донельзя абсурдной: я не должен был остаться в живых после того крушения, пусть мне и удалось катапультироваться в последнюю секунду. Никому не суждено выжить посреди пустыни после дичайшей перегрузки, с открытыми ранами, переломами и потерей крови. Но даже если так, сколько требуется времени, чтоб переломы срослись, и всё зажило? Не один месяц. Даже не два. Наверное, родные меня уже похоронили, ведь столько времени не было никаких вестей. С другой стороны, если мой самолёт нашли и осмотрели, но не обнаружили кресла, значит, поняли, что я катапультировался. Да и недалеко я улетел, парашют тоже был бы виден, а раз меня не оказалось на месте… — Девушка! — я обратился к моей спасительнице, всё ещё питая глупые надежды на то, что русский язык ей отдалённо, но знаком, — Сколько мы в пути? Она вновь посмотрела на меня своими пронзительно-голубыми глазами и вопросительно подняла бровь. Вот чёрт. — Я… — я показал на себя, — Андрей. Поняла? Она кротко кивнула. — А ты?.. — я показал на неё. Она улыбнулась взглядом. — Так… Ещё раз. Я Андрей, — снова ткнул себя пальцем в грудь, а затем указал в её сторону, — Как твоё имя? Незнакомка рассмеялась и замотала головой, и в этом была огромная доля кокетства. «Не скажу!» — означал этот жест, но я не собирался сдаваться и сел удобнее. — Меня зовут Андрей. Андрей Стравицкий. Я военный лётчик… — я расставил руки и покачался, изображая самолёт, — Понимаешь? Лётчик. Пилот. Моя изумрудная спутница отложила книгу, с любопытством глядя на меня, и понимающе закивала. Отлично. Спектакль привлёк её внимание. — Вот! Я упал… — я вновь расставил руки и изобразил падение, ткнувшись лбом в шею верблюда, — Поняла? Оттуда, — я показал пальцем в небо, а затем на землю, — Сюда. Девушка кивнула снова. Вот закончится война, точно подамся в актёры! Или начну учить иностранные языки, что полезнее… — Ты… — я вновь некультурно указал пальцем в её сторону, — Меня нашла. Я попытался изобразить себя умирающего, а затем её, смотрящую на меня. — Ты спасла меня? Вылечила? — мне удалось показать перелом ноги, потом картинно удивиться её исцелению, — Это была ты? Очередной кивок в ответ и улыбка глазами — больше ничего. Да и ладно. — Ох… — я потёр лоб, — Ладно, с этим разобрались. Как бы объяснить ещё кое-что важное… У вас есть почта? Телеграф? Мне нужно домой. Или сообщить… Спутница вновь показала мне ладонь в узорах, потом указательный палец, словно прося подождать немного, и начала копаться в своей сумке, вытаскивая разные книги. Первая была на арабском. Она указала острым ногтём на название, а затем на меня. Спросила, говорю ли я по-арабски что ли? Я отрицательно покачал головой. Следующая обложка была щедро украшена острыми иероглифами. Снова нет. Затем были ещё иероглифы, и ещё — разные, одни более круглые, другие более квадратные, а ещё одни оказались совсем странными с множеством крючков, аж глазам больно стало. Потом начались северные языки с кружочками над буквами и длинными словами, в них я тоже ничего не понимал, и девушка разочарованно вздыхала, качая головой. Она не была похожа ни на арабку, ни на азиатку. По крайней мере, ни у кого из них я не видел таких широких ярко-голубых глаз и светлых бровей. Возможно, она с севера? Но что она делает здесь? Что я здесь делаю? Я обернулся, подумав, что за нами тянулся целый караван, но мы оказались совершенно одни в этой бесконечной пустыне среди песков, белоснежно-ослепительного всевидящего солнца и удивительного редкого дождя. Нахмурившись, я вновь взглянул на загадочную спутницу, которая почти полностью нырнула в свою огромную сумку. За весь путь она ни разу не посмотрела на дорогу, значит, нас куда-то вели верблюды. Они-то хоть в курсе, куда идти? Девушка поняла, что полиглот из меня так себе, но вдруг что-то победоносно мурлыкнула и извлекла из сумки горсть свежей земляники, мёдовые соты, кувшин молока и целый круглый хлеб, будто только из печки. Я механически брал всё это из её рук, глядя в одну точку и пытаясь понять, как работает сумка-самобранка. Кажется, перегрузки дали о себе знать расстройством сознания, но с другой стороны, если б это действительно были галлюцинации, то земляника не пахла бы земляникой, и хлебная корка бы не хрустела… Нет, я определённо находился не в своём мире. В моём мире война, и все давно забыли, как пахнут лесные ягоды, и каков на вкус свежий хлеб, когда его запиваешь молоком с мёдом. В моём мире нет волшебных сумок, из которых можно достать всё, что угодно, и настолько искусных целительниц, которым по силам залатать любые раны так, что шрамов не останется… Погрузившись в свои мысли, я не заметил пристального взгляда попутчицы, которая смотрела на меня немного расстроенно и обеспокоенно. Что такое? Ай, кошмар, всё себе забрал, нужно ведь делиться! Я с готовностью протянул ей почти весь хлеб, но она стала ещё более грустной. Может, ягоды хотела? Или мёд? — Рус? — осторожно спросила она, и я закивал. — Рус, рус! Ещё какой! Самый настоящий! Девушка нахмурилась, явно чего-то не понимая, но вскоре до меня дошло, что её волновало. Я ведь увлёкся своими мыслями и даже не притронулся к еде, которую она достала с моей родной земли. Подумала, что мне не нравится. Но когда я залпом выпил молоко и давно забытым движением разломил хрустящий хлеб, моя спутница наконец заулыбалась, да так искренне, что широкие глаза совсем сузились. Я не смог не улыбнуться в ответ, а затем, обмакнув кусок хлеба в мёд, протянул ей. — Давай попробуем ещё раз. Я Андрей. Она взяла угощение из моих рук и тихо ответила: — Герда. *** В этой пустыне не было рассвета и ночи, зато мы всегда наблюдали, как солнце из белого становилось алым, и на землю опускались лёгкие сумерки цвета майской сирени. Герда всегда выполняла один и тот же ритуал: как только небо окрашивалось в нежно-лиловый, она останавливала верблюдов, отвязывала длинную деревянную лестницу, спускалась, бегала, кружилась, утопая по щиколотку в остывающем песке, и напевала какую-то весёлую песню, а вскоре после этого нам по пути обязательно попадался оазис с раскидистыми пальмами и небольшим озером. Я уже знал эту волшебную песню и хлопал в такт, задорно присвистывая, а моя спутница заразительно звонко смеялась, и её свободные изумрудные одежды трепетали на ветру, напоминая лазурные морские волны. Оазис появился и в этот раз. Герда не разрешала мне много двигаться и всегда хмурилась и легонько била меня по рукам, когда я пытался помочь устроить ночлег. Доказывать, что я уже совсем поправился, не имело смысла — она знала лучше, что было нужно для моего здоровья, а перед сном всегда осматривала места бывших ран и переломов и засыпала на моей груди под стук сердца и шорох больших пальмовых листьев. Мы ещё использовали язык жестов, но уже, кажется, вполне хорошо понимали друг друга. Точнее, Герда понимала меня, сама она была крайне неразговорчива, только пела охотно. Она умела останавливать время и заплетать в косу солнечные лучи, колдовать над самоцветами и отправлять мои письма в штаб, сжигая их в ритуальном огне, она заваривала вкуснейший кофе в полдень, просто ставя наполненную джезве на горячий песок, и рисовала на моих руках причудливые узоры хной. Я в свою очередь тоже пытался немного быть волшебником и рассказывал про самолёты, которые, как выяснилось, она никогда не видела. Мои рассказы были предельно простыми, но, конечно же, всё равно сопровождались целыми представлениями с активной жестикуляцией. Герде больше всего понравились истории про воздушные шары, которых в мирное время в нашем городе было очень много. Шары были едва ли не в каждой семье, и в выходные добрая половина жителей собиралась на огромном поле, каждый хвастался своим воздушным транспортом, затем все постепенно взмывали в небо, а заигравшиеся мальчишки вроде меня карабкались на деревья и залезали на крыши домов, чтоб посмотреть на эту разноцветную феерию. Пожалуй, именно тогда я решил, что хочу часть своей жизни провести в небе. — Полетим со мной? — я был уверен, что за мной прилетят, и показал на Герду, затем на себя, а затем на небо. Вздохнув, она покачала головой и указала на меня, на небо, затем на себя и на землю. В её взгляде не было наигранной печали, в нём была искренняя тоска и грусть. Я видел, что это не была придуманная отговорка, просто факт: я улечу, а она останется. Может, против своей воли, но останется, словно не имея право покидать эту пустыню. Я достал свою форму, отколол от заштопанного кителя значок с небольшим серебряным самолётом и протянул Герде. — Возьми. Это тебе на память. Девушка с благодарным поклоном взяла подарок и тут же приколола его на левую сторону, а в мою ладонь вложила небольшой необработанный изумруд. Мне вдруг стало ужасно горько, и было бы ещё горше, если б тогда я знал, что вижу её в последний раз, в последний раз слушаю её волшебную вечернюю песню и в первый и последний раз обнимаю её спящую, целуя в висок и так искренне желая оставить навсегда это волшебство в своей жизни. Перед тем, как заснуть, я почувствовал, что Герда крепко-крепко меня обняла. В последний раз так отчаянно меня обнимала мать, провожая на войну. *** — О, Андрюха очнулся! Я открыл глаза, едва различив голос товарища сквозь шум пропеллера. Судя по всему, я лежал в вертолёте. — Эй, Андрюх! — перед глазами показалось его счастливое лицо, — Живой-то! Ни царапины! Ни ожога! В рубашке родился! — Ага… — я тщетно пытался сообразить, что произошло, — Где Герда? Серёжа непонимающе нахмурился и похлопал меня по щеке. — Какая Герда? Тебе что-то приснилось, наверное. Перегрелся, а до этого пережил лютый ад… — Нет, нет! — я слишком резко сел, отчего закружилась голова, — Самолёт упал, я катапультировался, переломал все кости, а она пришла и вылечила меня! Герда… Ты не видел? На ней зелёные одежды. Мы, наверное, месяца два бродили по пустыне на верблюдах… — Не хочу тебя разочаровывать, но как только ты пропал с приборов, я прихватил Егора и полетел за тобой. Пересели на вертолёт в городе. Над тем квадратом, где ты рухнул, действительно ерунда какая-то: навигация стала чудить, а потом мы чуть не усрались, когда увидели твой самолёт. Жуть! Пепелище! А ты лежал в парашюте поодаль, целый и невредимый, но без сознания. Даже суток не прошло с момента твоего падения. — Нет, не может быть… — я отказывался в это верить, но, приложив ладонь к груди, не нащупал значка, — О! Значка нет! — Нашёл, о чём волноваться! Скажи спасибо, что всё остальное цело! — фыркнул друг. — Да нет же! Я подарил ей значок, а она… — я порылся по карманам, и моё сердце ёкнуло, будто попав в воздушную яму, когда пальцы нащупали холодный камешек, — А она подарила мне изумруд. Сергей промолчал, сосредоточенно глядя на меня. — Ведьма что ли какая-то? Я не понимаю. — И я. Совершенно ничего… — я тупо смотрел на камень, а потом убрал его и крепко обнял товарища, хлопнув по спине, — Но точно знаю, как благодарен тебе и Егору за то, что прилетели! — Ага, подлизывайся! Хрен ты теперь куда один полетишь! — Серёжа рассмеялся, — Хоть на задание, хоть к Герде своей. *** Герда не выходила у меня из головы, хотя по сути так и осталась незнакомкой. Если рассуждать здраво, я почти ничего не узнал о ней за всё время нашего знакомства. Кто она? Где живёт? Почему бродит одна по пустыне? Временами я вспоминал её песню и закрывал глаза, представляя, как она кружится в лучах рубинового солнца и смеётся, глядя на меня, такого влюблённого и оттого глупого. В те короткие часы, когда мне удавалось вздремнуть, я видел, словно сидя на облаке, как фигура в зелёном периодически смотрела в небо, отрываясь от чтения книг и будто высматривала меня на горизонте. Я поклялся себе, что, когда закончится эта никому не нужная война, я обязательно полечу в эту пустыню и разыщу Герду, чего бы мне это ни стоило. Пусть она ведьма, шаманка, дух этой пустыни, да кто угодно — у меня было доказательство того, что она реальна. Мой товарищ Сергей в шутку махнул на меня рукой, поставив диагноз «безнадёжно потерянный для общества», познакомил со своим одноклассником-переводчиком, который когда-то изучал северные диалекты, и я попросил его перевести мои письма на все языки, которые он более-менее помнил, а потом вечерами сжигал их над пламенем свечи, думая, что так они обязательно дойдут до Герды. К слову, сожжённые тогда записки о том, что я жив, появились в штабе, только с небольшим опозданием. Никто не спросил, как я их отправил, валяясь в отключке среди песков, но оно и к лучшему. Война продолжалась, мои самолёты пытались сбить, но каждый раз, когда я чудом долетал до базы с горящей турбиной или неисправностями, то благодарил не Бога, но Герду за спасение. Я чувствовал, что она ворожит над озером, смотрит на меня, колдует на своих камнях, отводит все беды, оберегает и защищает. Я стал это ощущать гораздо сильнее, когда узнал от Игоря, переводчика, что Герда — имя северное, и означает «защитница». Мысли о моём незримом Ангеле предавали мне сил, я день за днём продолжал сжигать письма и учить норвежский и молился о том, чтобы война закончилась как можно скорее. Теперь, зная хотя бы азы северного языка, я был уверен, что смогу её убедить улететь со мной в маленький мирный город, и мы обязательно заберёмся вместе на крышу или дерево и будем смотреть, как взмывают в небо огромные разноцветные шары. *** — Ты идиот. Придурок! — смеялся Сергей, забираясь со мной в самолёт сразу после парада — красивый, напомаженный, с начищенными сапогами. — А ты сам летишь со мной, я тебя не звал! — я ехидно захихикал, пристегнувшись. — Ты как-то невольно втянул меня в эту свою любовную авантюру! — Ничего не знаю! Режим взлетный! — я выставил все приборы и включил фары, — Закрылки выпущены. — Параметры в норме, режим взлетный, — отозвался Серёжа, и самолёт начал разгоняться, стуча колёсами по бетонным плитам в такт сердца — всё быстрее и быстрее, — Сто пятьдесят! Двести! Двести двадцать! — Продолжаем! — Рубеж пройден, двигатели в норме! Двести семьдесят! Подъем! Я потянул штурвал на себя, и самолёт плавно оторвался от земли и устремился в воздушный поток. — Высота шестьдесят. Шасси убрать! Фары убрать! — скомандовал я товарищу, и тот, переключив несколько рычагов на панели, отозвался: — Шасси убраны, фары убраны. Скорость триста пятьдесят, высота сто семьдесят! — Закрылки убрать. — Убираю… Закрылки убраны, предкрылки убраны. Самолёт набрал высоту и скорость, и мы с товарищем наконец выдохнули, выставив режим автопилота. Я смотрел на безграничное безоблачное небо и счастливо улыбался, думая о том, как прекрасно, что наступает мирное время, и мне есть, с кем его встретить. В каком-то арабском городе мы пересели на вертолёт и направились в сторону пустыни. Маяком нам служили неполадки в навигации и остатки моего рухнувшего самолёта. Мы приземлились рядом с ними, и я нетерпеливо выбежал на песок. — Герда! Герда! — кричал я, осматриваясь, но никто не отзывался. Серёжа подошёл ко мне и взглянул на горизонт. — Давай так. Вот тебе сумка с водой и четыре маячка. Зажжёшь один, он выстрелит фейерверком, и я прилечу за тобой. Если плохо станет, тоже поджигай. Не жди. Понял? — Понял, — я с улыбкой кивнул и взял сумку из его рук, — Спасибо тебе. — Не за что, идиот, — он заулыбался и взглянул на небо, — Времени тебе пока не стемнеет. — Идёт! — и я побежал к горизонту, утопая ногами в песке. Времени было много. Я помнил, что в этой пустыне никогда не наступает ночь. — Герда!!! — я периодически пытался её окликнуть, но это было без толку: мой голос уносил сильный ветер. Тогда я достал из сумки кусочек бумаги и написал, что нахожусь недалеко от рухнувшего самолёта, а затем сжёг его, но этот способ вдруг показался такой ерундой, что я готов был сесть на верхушку дюны и расплакаться от отчаяния. Я же взрослый мужик. Что я творю? Её нигде не было. Её не существовало, она была просто плодом моего больного воображения, а я дурак… А я летел… Я лёг в горячий песок и раскинул руки. Сейчас бы оазис. Окунуть горячую голову в холодный источник и привести в порядок свои мысли. Или хотя бы немного остыть от этой невыносимой жары. Я пил воду, которая была в сумке, но жажду было невозможно утолить. Самое время зажечь маячок и дать Серёге сигнал, чтоб тот прилетел и забрал меня из этого знойного ада, но надежда теплилась глупым огоньком в груди. Она — защитница. Она приходит тогда, когда кому-то плохо. Поверь, Герда, мне плохо, мне ужасно плохо, душно и больно. От жары перед глазами всё плыло, и мир сужался до крохотной точки, но порой зрение с трудом фокусировалось на далёких песчаных холмах, чтобы затем вновь смешать все краски, словно кистью в палитре. Я плохо понимал своё состояние, и что происходило в тот момент. Пытаясь не растерять остатки сознания, я начал тихо вспоминать своё имя. — Меня зовут… — Андрей Стравицкий!!! Андрей! Андрей! — послышался издалека женский голос, и вдали среди жёлтых песков показалась изумрудная точка. Я закрыл глаза ладонями и разрыдался, как мальчишка. Я плакал и не мог остановиться, и мне не было стыдно за эти слёзы: закончилась война, закончилась бесконечная боль, и Герда была здесь, она была настоящая, живая, она помнила моё имя! Я с трудом поднялся на ноги и побежал к ней навстречу, так быстро, насколько мог, по пути падая на колени и поднимаясь снова. Ветер сорвал с её головы зелёный тюрбан и растрепал убранные в высокую причёску длинные медовые волосы. Она захлёбывалась в рыданиях, доставала из своей бездонной лоскутной сумки охапки листов с моими письмами и прижимала к груди. Я поднял её на руки и крепко прижал к себе, закружив, и выпавшие из её ослабевших рук письма подхватил горячий порывистый ветер. — Андрей! Привет! — заговорила она по-русски почти без акцента. — Hei Gerda! Jeg snakker ikke norsk så godt! — я рассмеялся, поприветствовав её и пояснив, что ещё не очень хорошо говорю по-норвежски, и она, улыбаясь сквозь слёзы, вцепилась в меня так крепко, что я понял: без неё я никуда не уйду, и у нас точно всё будет хорошо. Я достал из сумки все маячки и поджёг их, и Герда прижалась ко мне, с восторгом глядя на расцветающие в небе алые цветы. Вдали послышался шум пропеллера.