Моя мимолетность, твоя вечность

– Не ждал?! Чуть не сорванная дверь – он по-другому не заходит. И даже не пугается, что могут разлететься петли или деревянные щепки по разным меридианам и широтам. «А-а, пофиг», – его слова. Знает, что не получит ни за то, ни за другое. Знает, что максимум – погладят против шерсти. Знает и пользуется, сволочь. – Да. – В руках открытая книга как свидетель. Но всё же она как-то сама закрывается. А ему, видимо, многого и не надо. Для него это всё: и прощение, и приветствование, и приглашение. Походкой, как будто пружинной, подходит поближе. Светится: волосами, улыбкой, глазами. От него пахнет потом, газами и чем-то освежающим; на нём помятая футболка и измятые джинсы. В глазах что-то необъятное – взрывная волна. Садится с краю. Я тоже. И тут же: – Как ты тут поживаешь? Плохо ли, хорошо ли? Никто не обижает? – и крепко-накрепко обнимает. Целует, в щечку. Какие детские вопросы, невинные действия. Не может оставить равнодушным. – Отлично, а ты? – Я? Я… ну я нормально. Нога почти не болит, только до сих пор жёлтая! Это кошмар просто, мыл, мыл, а она... кстати! – Дей подвигается ко мне как можно ближе. Еще немного и окончательно сядет на бёдра. По глазам – только дал волю. – Сейчас такое расскажу! И начинает. Про поганное утро, про проститутку-бабулю, про козла-начальника; про новости, про дороги, про космос. Не прерываясь, не останавливаясь, бу-бу, бу-бу. Бу-бу, бу-бу. А я послушно слушаю, не перебивая, рассказ про одногрупницу на фоне шуршания пакета. Той не понравилась фотка в паспорте и, недолго размышляя, та выбросила паспорт, написав заявление о потери. Мораль: она получилась ещё хуже. Его «Аха-ха-ха!» на всё здание. Слово, смех, два – хохот. Его, да и мой, чего таить. Он умеет шутить. Загибаясь, почти задыхается, но упорно рассказывает. Не то выдавливая, не то выплевывая политические шутки, бытовые, про ЛГБТ. При этом все сдувая челку, поправляя футболку, меняя позу, трогая кончик носа, моргая, вертя головой. Рассказ о парне, рассказ о девушке. Личные, наблюдения, пересказы от знакомых, что-то вычитанное в пабликах. – Хочешь апельсинку? – Хочу тебя. Широкая улыбка и легкий поцелуй как награда, но ногти всё равно впились в плотную кожуру. И снова по новой: про космос, про дороги, про бабульку-проститутку. Сбитое дыхание, слюни в уголках, язык без костей. Чем больше сказанных слов, тем больше килограммов очищенных апельсинов на прикроватной тумбочке. Я не успеваю их поглощать, сдался на втором. Через полчаса все в апельсиновом фрэше: его руки и одежда, мои лицо и постель. Едкого цвета пятна расползаются по ткани, сладко-кислые капли стекают с подбородка, раздражая кожу, а он заливается смехом над моим бурчанием. После: – Несмешно. Взрыв. Он уже совсем плачет, вытирает глаза пальцами, пропитанными кислотным соком, и снова начинает плакать. Корчась, жмурясь, утопая, раздирая и при этом заливаясь. Пришлось отдавать всю пачку салфеток, которую комками разбрасывает по всему помещению. И даже на эту ситуацию у него в запасе нашёлся анекдот. История. Рассказ. Прикол. Он спешит, торопится, не заканчивая одну, начинает вторую. А я забываю концовки. Он путает слова, часто неправильно ставит ударение, иногда и вовсе останавливался, чтобы вспомнить хотя бы синоним. Щелчки пальцами – помощники. В эти моменты я ловлю его – целую. А он будто специально поддается. И всё равно не успевает. Часы бьют текущий час, а у него ещё открыт рот. Сколько ещё историй: десять, пятнадцать? На секунду он даже усмиряется, но потом продолжает. – Успею. Короче, слушай, у меня есть знакомая, она пришла в магазин. Ну, ничего такого: шла с учёбы и по дороге решила прикупить хлебушка. А на кассе стоит мужик, бомж бомжом просто, и спорит с продавцом. Та: «Не продам сырок и всё!» Ни причины, ни повода – нихрена. Мужик стоит, орёт, а подруга быстрым шагом в соседние отделы. Прислушивается: вроде тишина. Счастливая пошла за своей буханкой. Идёт уже к кассе через, – жест: щелбан по месту где-то на шее, – а на встречу он, вразвалочку, с улыбочкой. И не договаривает. Лимит уже превышен, капают штрафные. И никакие просьбы и мольбы не помогают: ему пора. Деньги, слава, цветы – ничего не меняет положения, Дей почти послушно плетётся к двери. К ней, многострадальной. – Я приду ещё. Обязательно. И принесу ещё апельсинов. И расскажу ещё больше разных историй. Слышишь? Не смей скучать! – Улыбка. – Не смей! Буду кусаться. Нос, глаза, щёки… Машет руками, возмущается и прощается. Секундные объятия, крепкие, грудь к груди, легкий поцелуй в уголки; и он уходит за дверь. Нет, он не исчез. Стоит там и обсуждает что-то с милой девушкой. Он слово, она десять. Я в этом время снова ложусь, книга в руках. И, несмотря на её ругань, всё же он продолжает. Набирает в лёгкие воздух и: – Короче, он ушатал её бутылкой коньяка по башке. И громкий, громкий смех. За дверью. Дей…

***

Возвращается. Как всегда без стука и предупреждения. Просто распахивает дверь и заходит. Как обычно: не глаженые джинсы и рубашка, в руках пакет гипермаркета. Только сегодня что-то темновато за окном. Тучи, слякоть… – Привет. Как дела? Не потревожил? …неудивительно, что он немного сероват. Чертово освещение. Подходит и улыбается, широко и открыто. Он снова рядом, пристроился на краю. И ждёт меня, пока я тоже сяду. Он по-доброму усмехнётся и начнёт рассказать что-то про соседку. А в помещении снова запахло апельсинами. Старушка, старушка, старушка. Трижды. Одна и та же. И три апельсина. Дей улыбается. Рассказывает истории, повторяется, улыбается. И в перерыве даже усмехается – своего рода смех. Где-то я их слышал. Знаю или догадываюсь о кульминациях и концовках, но всё равно улыбаюсь. Потому что тогда и Дей улыбается. В ответ. Его ногти по краям оранжевые. Сегодня превосходит сам себя – пять апельсинов. Я ни к одному не притронусь. Зато он уминает два, а остальные – на ужин. Ага, на ужин. – Сасори, – м? – а искусство – это взрыв! – По уязвимому, сволочь. – Ваша эта вечность – скукота полная. Она существует, чтобы подчеркнуть мимолетность. За ней же ничего нет. Что она даёт? Ложные надежды? Заставляет чувствовать одно и то же? На веки вечные, да? Говоришь, она создаёт что-то прекрасное? Несгибаемое? Неумирающее? А по мне, она просто губит. Прекрасное. Мимолетное. Сидит на нервах, ждёт реакции. С нетерпением, с надеждой. Мне нечего сказать. Но могу лишь невербально – кивком головы. Всё понимает. И замолкает. Ровно шесть он уже на ногах. Суетиться, собирается. Проверяет, всё ли он взял. Его не пришлось ни толкать,.. – Пока. …ни выпинывать, – Я завтра ещё приду. …ни просить, ни ругаться. Он сам ушёл. Перед этим поцеловав. Несмело прикасаясь к губам, углубляясь, притягивая. Из романтического во французский. Мягко, плавно и неспешно. Также он отодвигается и уходит. Стоит за дверью. Впервые за три часа внимательно слушает ту девушку. Не перебивает. Даже без вопросов. С левой ноги на правую. С правой на левую. Слышу его дыхание, тяжелые вздохи и выдохи, оглушительные движения. Больно: тяжело в груди. И я чувствую, что обоим.

***

Потревоженная дверь тихим стуком. И его шафрановые* волосы в проходе. – Привет. Я даже не узнаю его. Пришел немного окрашенный в чёрный. Совершенно не к лицу. Но не имею права ему это говорить. Хотя это всё тот же Дей: помятый, с пакетом апельсинов, улыбчивый. Слегка, уголками. Садится рядом. На поставленный рядом стул. Я же не могу. Не сажусь. Дейдара мнётся: то не знает, куда лучше поставить пакет, потом куда смотреть. Пол, тумбочка, колени? На меня, постель, потолок? Всё – белое. Но встряхнув головой, он вспоминает. Как прошёл его день, что он видел нового, что слышал. Укладывается в два предложения. Улыбается. Усмехается. И целует. Крепко, надолго. Язык гризли, м-м-м. Нас не отрывает даже капли слюней на подбородке. Чуть позже он принимается за апельсины. Достает первый, впивается в толстую кожуру ногтями. Руки ужасны. Покрасневшие, высохшие. Как и хозяин. Я ясно вижу белёсые разветвления на коже. – Ты пьёшь супрастин? – М? – Супрастин. – А? – Дей, больше не приноси апельсины. – А? – Пауза. – Ага. Хорошо. И продолжает чистить. К утру они высохнут твердым комком. – Знаешь, Сас, а… в город приезжает выставка. Э-э-э, художник… э-э-э… э-э-э. Не помню. Но, говорят, классные работы. Живые. Красочные. Вход бесплатный. Мы… – В упаковке почти ничего не осталось. Капли. – Мы же пойдем, да? В ближайший уикенд. В субботу там или в воскресенье. И затихает. Замирает. Только большие пальцы не могут найти успокоения. – Да. Конечно. И он улыбается. Широко-широко. Находит в себе силы. А я не нахожу, что посмотреть ему в глаза. И не найду даже при прощании.

***

Сегодня он опять приходит. Сегодня я лежу. А он садиться сбоку. Сегодня опять с трёх до шести лишняя тень на полу и стене. Вот только сегодня – нуль: в апельсинах, в разговорах, в улыбке. В его улыбке.

***

– Сасори, – Дей пытается подобрать слова, но они спутаны, как и его волосы. – Я… Беглый взгляд. Только не на меня. - Я… Ищет. Не мое бледное лицо. - Я… Не мои проколотые вены. - Я… Ищет за что можно ухватиться. Только не за меня. Страшно. Летит вниз. - Я… я тебя ненавижу. Стремительно. Беспощадно. – Ненавижу! – Хватается за лицо. Тут же прячет глаза, тут же снова открывает обзор. Я такой же. Закрой снова. И разбивается – в слёзы. – Как же я тебя ненавижу! В отчаяние. С головой. Не успокаиваясь. Здесь только я: не успокою, лишь добью. Рыдания. Всхлипы и тяжелое дыхание слева от меня. Попытки выдохнуть, выплюнуть боль. Только это не жидкость и не газ. Это уже часть тебя. Знаешь. - Я… Я… не понимаю, – клок волос в руках. – Не понимаю! Почему? Почему ты это считаешь искусством?! И правда. Странно. Я восхищаюсь вечность. Эта неопределённость так манит; словно увековечивает. Вечность – это то, что вызывает уважение. Это гарант, это синяя ленточка. Но именно сейчас это и убивает. Его. Самое дорогое. Не складывается. Рыдая, утыкается в лицо. В моё. И что-то ищет. Красок? Нет… Губы. Они искусаны, обескровлены, потресканы. Но он впивается в них, как в первый раз. Сминая, облизывая, посасывая. Обнимая за голову, Дей не отпускает. Да и я не отталкиваю – отвечаю. Сплетаясь, соединяясь и боясь потерять. Я чувствую его слёзы. – Без мига не существует вечности. Целую. Страстно, напористо, жадно. Как в последний. – Без тебя не существует меня. И всё. Больше я его не слышу. Прибегают люди, хватают за руки, талию и выталкивают. Он сопротивляется. Ногами. Руками. Душой. Тянется. Тянется. Ко мне. Тянется. Я знаю, что тебе страшно. И страшно не только уходить отсюда, но и просто оставлять включённым телефон. Тебе страшно смотреть на меня, на окружающий меня мир. Тебе безумно страшно сейчас поднять голову и взглянуть на мониторы. Но ещё страшнее – жить. Скажу тебе по секрету: страшнее всего быть врачом. Видеть смерть, жизнь, второй шанс, симптомы, числовой процент в пользу жизни. Помню, когда-то на втором, а может и на третьем курсе, я закрывал сессию. Пришел на экзамен, вытянул билет, прочитал вопросы. И рассказал всё, от и до: историю, главных учёных, симптомы, способы лечения, эффективность тех или иных лекарств... вероятность выжить. Получил похвалу. Отлично. Уважение. И один из вопросов сейчас мой диагноз. Прости меня, Дей. Сейчас я вечность. Вечное бремя для тебя. Возможно, я стану мигом. Прекрасным мигом счастливой жизни. Нашей совместной: где были прогулки, поцелуи под луной, открытые двери. Стану. Обязательно стану. Минут через пять.

Люблю тебя, моя мимолётность. С подписью, твоя вечность.