Преданная любовь

Они такие разные. Один альбинос, второй брюнет. Они так не похожи. У второго семь пятниц на неделе, а у первого чёткая жизненная позиция. Но всё равно вместе. Ложка – вилка: не похожие внешне, не похожие внутренне. Но с одинаковым распорядком дня. Встреча, разговоры ни о чём, учёба, совместные тренировки. Друг от друга на десять шагов, одиннадцатый был бы роковым. Шутки, смех, пляски. Старушка-соседка не могла нарадоваться, глядя на двух наилучших друзей. Иногда на дорогу выбегали тёмные лошадки. «Я слишком тих для него?» «Я слишком напорист?» «Не странноват?» «Может помолчать?» «Я подхожу ли я ему?» «Я подхожу ли я ему?» Но их ржание перекрывал дружный смех. Особенно невыносимо стало в пубертатный период. Когда в голову выстреливают гормонами: такими сильными, такими непобедимыми. И вот всё: чёрная голова забита ею, белая – им. И не совсем ясно кому хуже: ему, влюблённому в ту, которую он не интересует; или ему, влюбленному в того, кто никогда им не заинтересуется. Обито и так, и эдак. И намёками, и напором – а слёзы всё горюче. А Какаши… ну никак. А отчаяние доводило до капель крови на стенах. Первая любовь, выкручивающая, выжимающая, невыносимая. Ему от её улыбки, ему от тепла его слёз. Вопрос решил камень. Раздавил все проблемы и пару его рёбер. В его последнюю секунду вздохнули облегченно оба: Какаши и Обито. Больше он не пойдет по переулкам за его запахом, как преданная гончая, а он больше не получит в ответ сухое нет. Никаких задержанных взглядов, никаких цветов по утрам, не надо придумать для себя отговорки, не надо петь ломающимся голосом серенады. Больше никакой близости тел. Такой дружеской, такой ломающей. Им больше не придется прятать стояк, румянец и тяжелейшего дыхания. Теперь он спокойно лежит среди камней. Теперь никто не видит его действий в своей комнате. Перед фотографией с чёрной ленточкой. Друзья в последний раз сделали что-то вместе и разошлись. Первая неделя – невыносима. Три дня непрекращающихся слёз, полнейшей апатии и булемии. На четвертый день пропал не только аппетит, но и смысл жить. Завязанный узел, а трусость – как спасение. В комнате лежали его вещи и поцарапанные игрушки: забытые перед важной миссией. А у Какаши раздвоение личности: одна рука тянется всё сломать и выбросить, вторая держит за запястья другую. Вечная борьба; слёзы и сопли. Что слушать: сердце или мозг? Почему? Зачем рука тянется выбросить вещи? Откуда вырывается желание разрушить все? А как же прекрасные моменты? А как же тёплые вещи? Кто он, чтобы выбрасывать его? Мусор? Надоевшая игрушка? Остановись, рука. Стой. Не добивай. «Сколько дел не сделано?! Сколько слов не сказано?! А?! А мы же хотели сходить на охоту. Мы же планировали, книги читали!» К черту все вещественные доказательства! К черту его из сердца, из жизни. Кофта? На куски! Приставка? На куски процессора! Фотография? В клочья, в клочья, в клочья! «Я копил ему на подарок: так давно мечтал об этой хрени, так давно». Фотография? В клочья, в клочья, в клочья! «Почему я так редко говорил ему слова любви? Почему так мало обнимал или просто звал гулять? К чему все эти крики и признания? К чему?!» Вечер в истерике. Ночь в судорожных рыданиях и клее. Правда. Кому они теперь нужны? Вещи не спасены. В приступе выброшены в реку, где они по летним утрам рыбачили. Был ли он на похоронах? Неважно. Важно то, что будут идти года. Обито постепенно будет стираться из памяти людей-соседей, а из комнаты Какаши будет пропадать его запах. И никакие масла, ингредиенты не смогут его вернуть. Нельзя передать запах солнца, заоблачной мечты и желания приключения – запах ещё мальчишеского тела и пота. И тогда Какаши особенно быстро забегает. По комнате, по переулкам и базарам. Превращаясь в тень, он будет следить за следующим поколением молодёжи, истерично и нервно подписывая призыв со стаей собак. Подсолнух вместо солнца, глина как символ приключений. Пуговица, засохшие травинки, пух и перья домашних птиц. Всё в дом, всё в комнату, чтобы задержать этот родной, этот знакомый запах неординарности. Наступит день, когда Какаши, придя домой, учует только отвратную вонь чего-то сгнившего. Тогда он и поймёт, что он ушёл навсегда из его дома. Из реальности. Но не из головы. Правый угол, левый. Третий, четвертый. По всей комнате. Кругом. Бегом. За шкаф, за тумбу, под кровать. «Он не мог уйти просто так!» Вдруг осталось хоть что-то. Ноготь, кофта, волосы. Что-нибудь, что носит его запах, что пропитано его энергетикой и чакрой. Хоть что-то! Что принадлежало ему при жизни? К чему можно прикоснуться, уткнуться носом и необыкновенно нежно погладить пальцем? Что-то же осталось, да? Но за эти два года Какаши не раз переворачивал дом. С надеждой. И с полным разочарованием. Умываясь слезами, как он делал у него на плече. Разбивая колени о деревянный паркет, как он делал в приступе истерики. Какаши поймет край. Овраг. Обрыв. А дальше что? Дальше – пустота. С ним? Без? Да и так все ясно. Поздней ночью, далеко за полночь, когда все спят, он будет задыхаться от боли и чёртовых солёных слёз и тянуть руку. С надеждой, с мольбой схватиться за что-то его. Но до чего он мог дотянуться – до холода стекла фоторамки. За ней криво склеенная фотография. Единственное напоминание. Единственное успокоение. Письма в никуда, с адресантом, но без адресата. И на полную луну закричит его внутренне раненный зверь. Всё, что оставил Обито Какаши, умещалось в четырёх вещах: воспоминание, фотография (одна, общая), ледяное каменное надгробие и глаз. Последнее – ценность. Богатство. Клад. За него и родину, и жизнь. За него и в огонь, и в воду. Каждый вечер после каждой миссии Какаши вставал перед зеркалом и открывал скрытый под банданой глаз. При этом прикрыв всё остальное. Долгие часы пустого паленья. Он смотрел на глаз. Глаз на него. И в какое-то время его привычные очертания лица замыливались, принимая его. Острый овал лица плавнее, его узкий усталый разряд преобразовывался в его… открытый. Появлялись щёки, в зрачках исчезала эта пугающее зеркальное отражение. Теперь там плясали огоньки, искры, радужные пони. И он смеялся по ту сторону зеркала. А Какаши, по эту, ложился в объятия кошмарам совсем разбитым. Более неразговорчивым. Более задумчивым, замкнутым и мрачным. Потеря друга. Убийство второго. «Люди, помогите мне. Я не могу найти смысл жить». «Я нормальный?» Но они не трогали: ни его душу, ни его плечо. «Это нормальная реакция». «Это нормальная реакция». «Это нормальная реакция». Уверены? Разобранная до мяса, до капилляров кожа на шее. «Все нормально». «Все нормально». «Все нормально». Порезанные запястья. «Так и должно быть». «Так и должно быть». «Так и должно быть». Обгрызенные ногти. «Все по Фрейду». «Все по Фрейду». «Все по Фрейду». И вой в одинокой комнате никого не трогал за душу, за голову. «Это просто горе». Да нет. Это не просто отчаяние. Поиск его лица в прохожих. Его привычки в чужих руках. Запах на другой одежде. Бесконечные поиски! Сотни провалов! «Бесит! Ненавижу!» Его опустошённый взгляд в стену. Его нет с нами. Час. Второй. Но он не умирает. Возвращается. Горько вздыхает и встанет с места… Он больше не любил. Ни весну, ни сакуру, ни другого человека. Для Какаши есть только Обито: его колючие короткие волосы, его загорелая по-мальчишески кожа. «Где же ты?» Бег до боли в икрах и лёгких. Незаконное проникновение в его комнату, но там всё иное, кроме пола, стен и единственного окна. Ни бардака, ни корзины мусорной в углу возле двери. Какаши знал это место лучше своего дома. Особенно, как тут было года четыре назад. Кровать у окна, ведь первое дело дня – приветствование солнца и хорошей погоды! Стол справа, шкаф слева, в том углу стояло кресло с поломанными пружинами. Какаши это знал. Какаши это помнил. Даже тогда, когда не помнил, какое сегодня число. Время летело сукой. Время добивало его психику. Прогулка с ним. Ночи с ним. В каждом прохожем его частица, у каждого озорного пацанёнка чёрные волосы. И неважно, что он блондин. Жить с этим, уживаться. Утром и днём быть нормальным, вечером безвольной куклой в руках у собственных бзиков. В комнате стерильная чистота, но невыносимый смерд: сгнивают семечки и орехи, разлагается трава. Все зеркала по осколкам. Вся одежда с горлом и рукавами до кутикул. Каждая ночь – не то кошмар, не то дар. А с утра уборка комнаты: прочь клочки волос и пятна подсохшей крови. Но… Чем больше годовщина, тем легче дышать. Глаз и шрамы – напоминание, его траурная лента. На пятый год исчезло самоистязание, на седьмом паранойя. Но привычка смотреть на его глаз превратилась в образ жизни. Появились какие-то девушки. Добрые, красивые, открытые, явно недотягивающие до него. Кофе, парк и навсегда забытые их имена. Он не предаст его. Больше никогда. Вроде окрепли ногти. Волосы приобрели объём – вот дела. Сила в ногах. Наконец-то надоели подсолнухи. Сон больше не на полу после истерики. Чудеса. Проблемы выбивали из него дурь. Он креп: физически, морально. Он больше не преследовал брюнетов, больше не проводил зря время. Но не выбивалась первая любовь. Каждая суббота мимо их мест, каждое воскресенье на кладбище. Белые цветы, шаринган под повязкой и наслаждением запахом лета у ледяного надгробия. Жить с грузом, жить первой весной он был согласен. Команда номер семь, экзамен на чунина, уход Саске – калейдоскоп. Но Какаши ничего не забывал, а субботы и воскресенье потом наверстывал в среду и пятницу. Нападение Акацук, Кабуто с Орочимару, Пейн – американские скачки. Все, что уцелело – общая фотография. Ну и ладно. Она и есть его единственная услада. Теперь Какаши взрослый мужчина, опытный ниндзя, человек тридцати лет с уже устойчивой психикой. «Годен» – как приглашение на войну. А там смерть, боль, открытые раны. Ему не впервой; он наученный. Спокойствие, никакой паники, с пофигизмом. И так было бы и до победы… Но всё рухнуло. Как рухнула та пещера. Все, что он собирал годами, клеил и снова перекрашивал. Этот мальчуган с короткими волосами снова разбил его вдребезги. Утром – их встреча. Днём – искусанные до крови губы под маской. Вечером – сломанные ногти, и ночь в уговорах и спорах с самим собой. Он годен, он годен. Я верный пес… своей родины. Верный пёс. А всегда бежит к родному запаху. «Люди, вы не знаете, где на войне достать подсолнухи?»