King Size "Diablo"!

Ты со мною забудь обо всём, Эта ночь нам покажется сном, Я возьму тебя и прижму, Как родную дочь О-о Нас окутает дым сигарет, Ты уйдёшь, как настанет рассвет, И следы на постели напомнят Про счастливую ночь. Filatov & Karas ft. Masha & Rada — Лирика

*на фоне: певец, сонграйтер, актёр...* — Э-м, я Гарри. Мне следует закончить за них? ГАРРИ СТАЙЛС. Благодарю. Леди и джентельмены, существуют определённые вещи, которые, как я думал, никогда не произойдут со мной в жизни: Во-первых, делить сцену с этими легендами. Я всего лишь один из тех малышей, о которых Стиви говорила чуть ранее. Гарри Стайлс перед выступлением на MusiCares Person of the Year

Номер ПЯТЬДЕСЯТ ОДИН. Объект съемки (декорация): Темная комната с одним источником освещения — настольной лампой. План: Крупный. Содержание: Главный Герой сидит на стуле за столом в центре комнаты и плачет в ладони. Сквозь слезы говорит: Он сам, я ни в чем не виноват. Звук: Голос, всхлипы. Номер ПЯТЬДЕСЯТ ДВА. Объект съемки (декорация): Темная комната с одним источником освещения — настольной лампой. План: Крупный. Содержание: Главный Герой сидит на стуле за столом в центре комнаты и плачет в ладони. Герой 2 говорит: У вас в квартире нашли кокаин и использованные шприцы с наркотиками. Ваш ребенок… Звук: Голос, всхлипы. Номер ПЯТЬДЕСЯТ ТРИ. Объект съемки (декорация): Темная комната с одним источником освещения — настольной лампой. План: Крупный. Содержание: Главный Герой сидит на стуле за столом в центре комнаты и плачет в ладони. Сквозь слезы говорит: Он сам, я ни в чем не виноват. Звук: Голос, всхлипы.

***

Одним из немногих пожеланий или требований, как это называется в узких музыкальных кругах, Луи была его игра на фортепиано. Ловис, на удивление, легко воспринял тот факт, что «настоящих» профессиональных музыкантов на записи не будет ни одного, зато в комнате ютились Майкл, Луи и их нелепые одногруппники со своими инструментами, над которыми тряслись, как курица над яйцом. И им всем платил Ловис из своего кармана. Не так много, как настоящим музыкантам, но все же. Играли они, стоит отметить, хорошо, даже отлично, читали с листа и чуть ли не с первого раза выдавали идеальный проигрыш от начала и до конца. Сыгрались еще в первый день, а дальше все шло как по маслу — мелодия лилась и ласкала слух, чего с Ловисом не было давным-давно, то есть — никогда. Он даже расплакался однажды, когда ребята решили разыграться какой-то классической композицией, он не знал ее, но чувствовал, будто с него ссыпаются все музыкальные грехи. Но что-то пошло не так. Уже который раз Луи сбивался на одном и том же месте, не мог нормально вытянуть ноту и психовал все больше и больше, с силой ударяя по клавишам и неистово матерясь. Майкл взял на себя роль командующего и отправил мальчишек отдохнуть и попить кофе где-то у Ловиса, куда и сам Ловис оказался отправлен недвусмысленным взглядом. — Эй, Лу, — тихо спросил Майк, подсаживаясь к другу на банкетку, когда в комнате никого не осталось. — Что происходит? — Ничего, — буркнул Луи в ответ и шумно выдохнул через рот. Он не смог бы долго притворяться, что действительно ничего не происходит, да и не хотел, ему нужна была хоть чья-то поддержка, а Майк, как никто другой, мог ему ее предоставить. — Алекс умирает, а тупица Гарри где-то гастролирует. — Умирает? — Мгм, — Луи не сдержал рвущихся наружу слез и тихо всхлипнул в подставленное плечо. — У него рак легких. И сейчас он в больнице в Германии, а я тут и ничего не могу сделать! — мальчик ударил по клавишам кулаком, не заботясь о сохранности инструмента. — Совсем ничего! — Эй, тише-тише, — гладил его по спине Майкл, позволяя выплакать всю боль, что скопилась за долгие дни беспомощности. — Закончим на сегодня, да? Я скажу, что ты плохо себя чувствуешь, отвезу тебя домой. Хочешь, останусь на ночь? — Хочу.

***

Манхэттенская школа искусств не лучшее место, где уроки стоит прогуливать, учитывая то, с каким трудом осуществляется попадание в число студентов, но Луи не мог пересилить себя и вылезал из постели разве что в туалет и за новой пачкой сигарет из блока, который хранился на выходе. В его новой квартире из одной комнаты и смежной кухни с гостиной было теперь совсем одиноко, когда Майк ушел на учебу, тревога за Алекса снова вернулась вместе со слезами и опухшим лицом. Несколько дней Луи пролежал, смотря тупые передачи по телевизору и питаясь водой и дымом, правда пару раз его сил и энтузиазма хватило на то, чтобы сделать бутерброд из остатков хлеба и сыра и заварить чай. Алекс на звонки не отвечал, что еще больше усугубляло ситуацию, а Майк канул в лету, хотя обещал вернуться на следующий день. Луи ждал любого поворота событий: что Алекс умрет этой ночью или Майкл завалится с коксом и парочкой парней, но никак не увидеть Гарри, пьяного и ноющего об одиночестве. Он меня не любит, понимаешь? Уехал в Германию, уже, блять, две недели прошло! И хоть бы позвонил или ответил! Даже не отвечает… Я знаю, у него там… Ты знаешь эту историю? До того, как мы познакомились, до того, как он уехал из Германии. У него была несчастная любовь с одной девушкой, кажется. Господи, а ведь в мире каждый день люди возвращаются к своим бывшим! Ну и что, что мы женаты. Не думаю, что его это остановит, Алекс может быть решительным в некоторые моменты. Например, когда он решил взять тебя из приюта. Нет-нет, ты не знал? Это все он. Такой хороший… Как я без него? Я же… Он же любил меня… — Я конечно все понимаю, — с отвращением на лице ответил Луи, прислонившись спиной к книжному шкафу и сложив руки на груди, — но, если мне не изменяет память, ты купил мне эту квартиру, чтобы меня не видеть. Разве нет? — Но только ты можешь понять меня! Он ведь и тебя бросил! Он бросил нас обоих! Луи покачал головой и тяжело вздохнул, ему хотелось накричать на Гарри за его тупость и неосведомленность, сказать, что Алекс смертельно болен и что он все еще любит эту обезьяну! Но не мог же, не мог, потому что обещал отцу молчать до последнего. До самого конца. — Ладно, располагайся. Я иду спать, — мальчик направился в комнату и уже почти закрыл дверь, когда Гарри остановил ее и сказал: Я с тобой. Мне так одиноко. Ты не можешь бросить меня. — Бутылка и кокаин тебе в помощь, — Луи потянул дверь, но Гарри держал ее и все пытался пролезть в комнату своим огромным телом. — Нет! Не оставляй меня! Я снюхаюсь! Я сейчас не знаю меры! — Ну и отлично! Не увидишь бумаг на развод. — Не говори так! Ужасный ты мальчишка! — Гарри пробрался внутрь, скинул обувь и лег в кровать, укрываясь одеялом. — Мне и так плохо, лучше пожалей меня. — Как? — Не знаю. Сыграй что-нибудь. Луи не стал играть и только лег на оставшуюся половину кровати, с остервенением отвоевывая одеяло. Он проснулся ближе к середине ночи от громких всхлипов и, когда посмотрел на Гарри, увидел, что он пытается приглушить их подушкой, а на экране телевизора мелькают кадры одного из фильмов Спаркса, да и какая разница, какого? Они все об одном. — Блять, — простонал он и поглубже зарылся в постель, надеясь раствориться в ней. — Прости-прости, Луи, просто тут так… — очередной всхлип вырвался из порочного рта Гарри. — У них такая любовь, Боже… — Мгм. — Боже, Луи! — послышался вопль Гарри, как только мальчик успел немного погрузиться в состояние полусна, когда звуки фильма все еще продолжали доноситься до него, кажется, он даже слышал тихие всхлипы Гарри, и это были, наверное, самые прекрасные и желанные звуки для засыпания, но не тут-то было! — Боже, Луи! Какая грустная история! — он рыдал, как малолетка, и ничего не мог с собой поделать, да и вряд ли хотел. — А еще у меня нос теперь заложен, а я не люблю на десны, — и снова зарыдал, что рассмешило Луи. Неизвестно даже, из-за чего Гарри так горевал сейчас, из-за фильма или из-за того, что не сможет нюхать. — Гарри, мне кажется, тебе уже достаточно. Ничего личного, просто не хочу, чтоб ты сдох в моей постели, — Луи развернулся и посмотрел на нелепую рожу отца, опухшую от слез, с красными глазами. — А мне так взападло выбирать новые простыни. Войди в мое положение. — Ты такой жестокий, черствый, глупый, бессердечный! Если бы я мог, я бы… я бы!.. — Гарри громко втянул сопли, — я бы ничего не менял. Достало, что все так сладенько и миленько вокруг меня. Иногда и порцию яда полезно получить. Но с порцией яда сейчас справляется и Алекс, который трахает там свою фашистскую шлюшку. Я, я, натюрлих. Или как они там говорят? Луи, нууу пожалей меня! — Господи, что ты, блять, несешь? — Луи выпрямился в постели и скинул с себя одеяло. — Скажи мне, ты думать умеешь вообще? Можешь не отвечать, я и сам знаю, что не можешь. Ты изменяешь Алексу со всем, что умеет двигаться и подает хоть мельчайшие признаки жизни, а когда он уезжает в Германию повидаться с родственниками, то закатываешь дикие истерики. Нет, даже теперь, когда, казалось, мы с тобой не должны были видеться, ты приходишь и выносишь мне мозг, — Луи включил свет и высыпал немного кокаина на рабочий стол, распрямляя бесформенную кучку в прямую дорожку, которую тут же занюхал. — Иди умойся, меня раздражают твои сопли и опухшая рожа. — Хорошо, — Гарри шмыгнул носом, — прости, — он быстро скрылся в ванной, послышался шум воды и последние, притихшие всхлипывания Гарри. Возможно, Луи немножко стало жаль Гарри, пускай он глупый и безнадежный, пускай он блядь и бездарность, но все же он человек, глубоко задетый тем, что сам себе придумал, а это так знакомо Луи. Но также мальчик знал, что сейчас самое ненужное для Гарри — это жалость, жалость — самое отвратительное и безысходное утешение, когда ничего другого не остается уже. — Ловис говорил, что вы пишете альбом, — Гарри показался из ванной уже умытый и в гораздо более опрятном виде. — О чем? Как продвигается? — Ничего особенного, никаких умирающих матерей, прощающихся с детьми, просто музыка, немножко легеньких песен о том, как жутко на самом деле умирать и любить. — Разве можно написать легко о любви и смерти? — удивился Гарри. — Конечно, только так и можно! Кто-то верит, что за смертью следует рай, кто-то — в переселение души и возможность начать все сначала, а кто-то — просто в то, что все уже закончилось и больше не будет ничего. В любом случае, это большое облегчение. А страдания от любви, даже самые бесчеловечно жестокие, — это все же исцеляющие и плодотворные страдания. Гарри громко-показательно выдохнул и покачал головой, давая понять, что говорить об этом дальше он не собирается, к тому же он так же демонстративно сделал себе дорогу из кокаина и шумно вдохнул, немного покашлял, так как нос его все еще не был полностью чист, но и лишать себя удовольствия он не хотел. Луи на это только пожал плечами и направился на кухню — живот его совсем с ума сошел, опустев за последние дни. — Может, закажем что-то? — крикнул он, наблюдая пустоту холодильника, в нем разве что мышь не пробежала. — О, да! Я так голоден! — Гарри уже набирал номер круглосуточного ресторана доставки с его любимыми макаронами под сыром с креветками и невероятной пиццей просто с огромным количеством сыра и калорий. — Тебе пепперони? — Дибло, большой размер, пожалуйста, — похлопал глазками Луи и сглотнул выделившуюся слюну, аппетит только усиливался после дозы. — И набор брусскет, у них есть? — Все, что захочешь, детка, — промурлыкал Гарри, приобнимая сына и целуя его в макушку. — Добрый вечер, дорогая. Я бы хотел заказать Маргариту, пиццу, да, коктейли мы сделаем сами, — рассмеялся он в волосы Луи, — у тебя есть все для Маргариты? — Не-а… — Эм, да. Диабло большую, еще запеченную пасту с креветками под сыром. Пожалуйста, милая, везде двойную, нет, тройную порцию сыра, ага. Пришлите мне номер курьера. То есть? Хм. Какой у тебя адрес? — шепотом спросил Гарри, на что Луи закатил глаза, но все же ответил. — Д6, 415 В, Западная 120. — Неплохо устроился, — попытался пошутить Гарри и озвучил адрес дорогуше. — Ой, и брускетты! Эм, две порции. — Спасибо, папочка, — Луи излишне сильно улыбнулся, чмокнул отца в губы и собрался уже уйти, чтобы включить телевизор для скрашивания ожидания, как Гарри остановил его за запястье и с силой прижал к столешнице. — Эй-эй! — Тише, детка, — Гарри сжал его попу и впился в губы грубым, глубоким поцелуем, чему мальчик даже не думал сопротивляться, почувствовав облегчение, освобождение от внутреннего напряжения. — Две тысячи, — тяжело дыша успел вставить Луи между поцелуями, пока Гарри расстегивал свои штаны. — Не многовато? Я плачу ренту и присылаю тебе деньги каждый месяц, — он, наконец, стянул штаны к коленям и пару раз провел по члену, помогая ему набухнуть. — Ты чистый? — Не ел три дня, — Луи спустил спортивки и переступил через них, не смог сдержать стон, когда Гарри посадил его на холодную столешницу и с силой поцеловал, шаря в шкафчике над головой. — И платит Алекс. Так что две тысячи. — Блять, ладно, — мужчина оставлял метки на тонкой шее и кусал до боли, подгоняемый бешеным ритмом ударов сердца и шумом крови в ушах, — где масло? Смазка? — Я не ты, чтобы в каждом шкафу хранить… — Луи взвизгнул совсем по-девчачьи, когда Гарри ударил его по ягодице и сжал так, что ногти впились в кожу. — Просто ответь. — Ох, трахни меня, трахни меня… — На сухую? Мне будет больно, нужно немного, стой. Луи остался на месте, снял с себя футболку, пока перед его мутным взглядом Гарри избавлялся от одежды и шарил по шкафчикам в поисках масла. Он вылил его себе на ладонь и смазал член, подтянул к себе мальчика, заставляя его простонать от наслаждения ощущения крупных рук на своем теле, и ввел сразу два пальца в сжатую дырочку. — Расслабься же, — просил Гарри, сцеловывая скулеж Луи, пока слезы боли сами собой текли по исхудалому лицу. — Дай мне минуту. — Ты хотел на сухую, — нетерпеливо ворчал Гарри. — Сейчас-сейчас, — Луи глубоко вдохнул, расслабил мышцы под довольное «Вот так, детка» и простонал, когда два пальца глубоко вошли в него. — Потом не ной мне, что Алекс изменяет тебе. Гарри хлыстнул злым взглядом, его ноздри раздувались, пальцы свободной руки до красных пятен сжали попу мальчика. Луи и не удивился, когда одним резким движением его перевернули и поставили раком, а через секунду Гарри уже вошел в него по самые яйца и без замедления стал трахать. — Три! Три! — кричал Луи, пытаясь зацепиться хотя бы за что-то руками и снося грязные кружки на пол, которые со звоном разбивались о паркет. — Что, блять? — Три тысячи! Гарри рассмеялся так раскатисто громко, что перекрыл стоны Луи, но не переставал вбиваться в юное тело. Такое положение дел, грубое отношение и трехдневное воздержание повлияли на скорую кончину Луи. Сперма выстрелила прямиком на дверцу шкафчика, колени задрожали, и все, что его удерживало, это столешница и руки Гарри. — Давай, отрабатывай, — прохрипел мужчина, ставя Луи на колени перед собой и проникая в его рот членом. Он кончил в горло, за что мальчик был благодарен, потому что отмывать лицо то еще удовольствие, и тяжело дыша опустился на пол рядом с сыном, облокачиваясь на дверцу. — Блять, тут повсюду твоя сперма! — Хорошо почувствовать себя не шлюхой, а клиентом? — слабо засмеялся Луи, на четвереньках добрался до тумбочки с сигаретами, откуда вынул пачку, и вернулся обратно, прикурил от плиты, затянулся и протянул сигарету Гарри. — Когда нам уже принесут еду? — ребенком спросил Гарри, надув покрасневшие губы. — Я умираю от голода. — Можешь поесть мою попку. — На десерт, обязательно, — он широко улыбнулся, затянулся и передал сигарету Луи. — Хочу послать курьера за текилой и апельсиновым ликером. — О, ты снова со своей Маргаритой! — Люблю пить ее, когда муж мне изменяет на другом конце планеты. — Прости, что разочарую тебя, но у планеты нет конца. — Отвали, — рассмеялся Гарри и снова поцеловал Луи. — Сыграешь мне?

***

Выносливости Луи едва ли хватило на ДВА КУСКА ДИАБЛО, поэтому он без зазрения совести поедал то, что заказал для себя Гарри, последний же лакал Маргариту и совсем позабыл, что был голоден, а на голодный желудок, как известно, пьется лучше. — Не ешь много, — промычал он в ухо мальчику, пачкая его липкими губами. — Я еще собираюсь вылизать тебя. — Не хочу, — сморщил нос Луи и немного отстранился. — Эй! Отрабатывай деньги! — Какие деньги? Я их еще не видел, к тому же, может, ты уже обанкротился. — Пф, мои фанаты не дадут мне обанкротиться! — Удобно устроился, — пожал плечами Луи и демонстративно откусил большой кусок пиццы. — Кстати, Ловис тебе больше ничего не рассказывал, ну, например, как я попал в шоу-бизнес? — Мне не нужно это рассказывать, — фыркнул Гарри и снова налил себе Маргариту из большого кувшина, алкоголя в котором осталось меньше половины. — По тебе и так видно, что ты можешь чего-то добиться только через постель. В этом мы кстати отличаемся. Ты говорил, что мы похожи, но я никогда не сплю с кем-то «до». — Ага, — Луи продолжал есть и поймал себя на мысли, что совсем не против, что Гарри ввалился к нему этой ночью. Теперь одиночество ощущалось не так сильно, а мысли об Алексе ускользнули на второй план. Алекс… — Ты не знаешь, кхм, когда Алекс возвращается? — Боже, нет! — Гарри чуть не подавился и резко сел прямо, подорванный любимой темой. — Он не отвечает уже дней пять! — М. Ладно, только не начинай снова реветь, не хочу смотреть на это. — И не спрашивал тогда бы. Утром Гарри проснулся на рассвете с отвратительным вкусом во рту и полным мочевым пузырем. Он перевернулся на спину, чтобы снизить давление на живот и попытался заснуть, надеясь не проснуться в луже собственной мочи, но последствия интоксикации организма алкоголем дали о себе знать. — Луи, — прохрипел он, шаря рукой по кровати слева от себя. — Лу-у-уи! — Завали, Гарри. — Мне плохо. Господи, как мне плохо. Кажется, мои глаза сейчас вытекут. — Мне плевать. — Принеси воды, пожалуйста, для любимого папочки. — Мой любимый папочка на другом конце планеты, забыл? — Луи! — Отстань. — Лу-у-уи, принеси, ну же. Луи встал с постели, посмотрел на Гарри, показал ему фак и отправился в ванну. Через десять минут, когда барабанная дробь в дверь прервала его уединение, он вышел свежий и готовый смыться от проклятия, поселившегося в его квартире. Гарри писал с открытой дверью, стонал, умываясь и сдерживая рвотные позывы, пока мальчик скоро одевался и тревожно поглядывал на часы, собирая ноты в рюкзак. — Принеси мне воды! — Попей из-под крана! — Она с микробами! — Ты напился вчера до одури, в тебе сейчас даже ВИЧ не выживет. Я ухожу! Можешь оставить дверь открытой! — Это моя квартира, я никуда не уйду! — Тогда я не вернусь сегодня. И не забудь оставить деньги! — Шлюха. — Алкоголик! Дверь захлопнулась негромко, и если бы уходил Гарри, то он непременно хлопнул бы как следует. А так его голова даже не тресанулась от звука. Он тяжело вздохнул, последний раз облил лицо холодной водой и, держась за стенку, отправился на кухню за ЧИСТОЙ водой, что бы Луи не говорил, но пить как варвар он не намерен. Страдать в одиночестве после похмелья последнее дело, отвратительно, когда за тобой никто не ухаживает и не говорит приятные слова, не бегает по твоим просьбам и не переключает каналы. Гарри медленно сделал пару глотков, наученный жизненным опытом, и набрал номер Ловиса, щурясь на яркость экрана, от которого мигрень только усиливалась. — Да? — хрипло и так по-домашнему ответил Ловис, что Гарри даже прикусил губу и чуть не заплакал от накативших на него воспоминаний из давнего прошлого, когда группа еще была цела, его пубертатный период только-только прошел, а гейская задница требовала приключений. — Гарри? Все хорошо? — Прости, я тебя разбудил? — Нет, да, все нормально. Что-то случилось? — Гарри слышал. Как Ловис переворачивается в кровати и сдерживает зевок. И он снова чуть не расплакался — побочный эффект Маргариты. — Я думал, может встретимся? Приедешь к Луи в квартиру? Он ушел на занятия, а я совсем один. Ловис приехал через полчаса в домашних штанах и огромном свитере, такой уютный и милый, что Гарри без лишних мыслей пустил его к себе на диван в объятия. Он не мог позволить себе лишние движения, но один поцелуй на губах любовника все-таки оставил. Еще через час пришла нанятая на один раз уборщица (для Луи Гарри принципиально не нанимал никого, чтобы тот познал все прелести жизни) и старательно стала отмывать сперму и разлитый десятый стакан Маргариты. — Луи так и не сыграл мне вчера, а я так хотел послушать с этой драмой в моей жизни. — Это не проблема, — Ловис пожал плечами и дотянулся до телефона, который лежал на столике у дивана. — У меня есть готовая песня, только одна, но мы в деле, и скоро будет готов весь альбом. Он невероятный, знаешь? Я просто… без ума от него. — Оу, — Гарри улыбался, но внутри него все кипело НЕВЕРОЯТНЫЙНЕВЕРОЯТНЫЙНЕВЕРОЯТНЫЙ!!! 1!!! — Можно послушать? — Конечно, — Ловис искренне улыбнулся, его пальцы немного дрожали. Когда он искал песню по экрану. — Если кому и слушать первому, то тебе. — Конечно. — Называется «Плохая компания», вот, нашел. Гарри выключил звук на телевизоре и стал слушать. Вступления как такого не было, какие-то два проигрыша, а дальше «комната наполнилась тонким немного хриплым голосом Луи». Музыка Гарри показалась какой-то знакомой, да и стиль у песни был… точно! Будто написал ее он сам, эти слова «Но я ничего не могу поделать, я не знаю как. Думаю, я всегда буду шататься с плохой компанией» — ладно, на втором припеве Гарри даже начал потрясывать головой и ногой в такт, и этот свист, Луи умеет свистеть? Но это же фишка Гарри! В какой там песне он свистит? Луи украл у него все! Подслушал на Ямайке и написал для себя совсем-совсем похожее. Злился ли Гарри? Да он злился так, что на его виске проступила вена и потекла капля пота. А Луи все пел: «Но я ничего не могу поделать, я не знаю как. Думаю, я всегда буду шататься с плохой компанией», под конец совсем сходя с ума, и кто это? Майк орет на заднем фоне? — Гениально, скажи, — восхищался Ловис, отключая песню. Он говорил что-то еще о затее Луи, о его концепции альбома. Простите, что? Концепция альбома? Гарри абсолютно точно знает КОНЦЕПЦИЮ АЛЬБОМА ЛУИ! Своровать его альбом и сделать своим. Отвратительно. — Да, согласен. Скинешь мне? Не уверен, что Луи даст мне послушать до выхода кхм… альбома, но мне так понравилось! Скинешь, детка?

***

У Луи только закончилась последняя пара сольфеджио, на которой группа писала музыкальный диктант десятой сложности, так сказать, для новичков, Пауля Хиндемита, немецкого композитора, вот только Луи написал бы куда лучше, если бы Майк ему не названивал битый час. Чертов Майкл! Прогуливает уроки и другим не дает учиться, а Луи теперь договариваться о пересдаче, да кому он тут нужен со своей пересдачей? Придется пахать на следующих диктантах, чтобы нагнать баллов. Он вышел из кабинета и прислонился к стене, чтобы посмотреть, что стряслось. Кроме звонков и сообщений в телефоне, его инстаграмм и твиттер разрывались с невероятной скоростью, оповещая о подписках и запросах на подписку. Луи недоумевал. — Эй, Майк, — начал он, как только друг ответил на звонок, не успел отыграть первый гудок. — Ты видел? — Эм, что? — Гарри. Он слил песню. — Гарри делает это постоянно, — фыркнул Луи и пошел к выходу, совершенно не понимая, с каких пор Майкл заботится о творчестве Гарри. — Твою песню! «Встречайте дебютный сингл моего сына @ЛуиТомлинсон» Честно, Луи бы зарезал Гарри огромным кухонным ножом, как у Гордона Рамзи, а у него самые большие ножи в мире. Зарезал бы прямо под солнечным сплетением, смотря в глаза, как из этих хризолитовых невероятных оленьих глазок выходит жизнь, как взгляд победителя сменяется недоумением и ужасом, пониманием, что вот и все. Τέλος! Что больше не будет он петь свои гадкие песни, что не сможет нарушить чужой план своей мерзкой выходкой. Да, Луи бы с удовольствием его зарезал, да еще покрутил рукоять, чтобы дыра стала больше, чтобы кровь вытекала быстрее, чтобы Гарри сдох. Сдох! СДОХ! — Ты не только сам рассказал Гарри, что мы пишем альбом, так еще и дал ему песню, — звонил Луи Ловису, но тот молчал в ответ. И что он мог сказать? — Теперь я, блять, понимаю, почему он до сих пор пользуется тобой. — Ты не можешь сменить студию, у нас контракт, — через четверть минуты молчания все-таки ответил Ловис. — Не мозес сменить студию, — спародировал его Луи. — Какая к черту разница теперь? Вся идея полетела Гарри в задницу! — Нет, люди поймут потом… — Никто ничего не поймет! Я-то тебе полчаса объяснял на пару с Майком! — Я устрою тебе интервью. То есть нам уже предлагают, то есть тебе, да. Тебе и Гарри. — Что, прости? — Ну, вам предлагают интервью вместе. В поддержку альбомов. — Я не ослышался? — Честно говоря, нет. И менеджемент Гарри уже дал согласие. «Поддержите моего сына @ЛуиТомлинсон с его новым синглом, ждите выхода альбома»

***

На самом деле Луи, как огня, боялся своего куратора, это было очень странное чувство: с одной стороны — он любил ее больше всех остальных преподавателей в школе, испытывал к этой женщине такую нежность, привязанность и уважение, словно она была его бабушкой или мамой, а с другой — безумно, до дрожи в коленях боялся. Что, впрочем, ни капли не мешало ему пропускать пары. И вот теперь час расплаты настал, Патриция пригласила его к себе в крайне строгой форме, получалось, что и не прийти он не мог, и прийти тоже боялся, хотя знал, что это неизбежно, как смерть. Иначе хуже будет. Эта стройная женщина с пронзительными зелеными глазами — «которые остались мне от отца, единственное, что осталось мне от отца!» — и несгибаемой конституцией могла быть беспощадна в гневе, еще в первом триместре она выгнала из школы нескольких учеников и с уничижительной жестокостью сказала: «Бездарностям здесь не место». Луи хотел попросить, чтоб Майк пошел с ним, но слишком хорошо понимал, что Майк не пойдет «к этой старой коросте!» Их отношения не сложились еще с первого курса, когда она вела у Майка основы композиции и единственная поставила ему неудовлетворительно, отправив на пересдачу. — Черт возьми! Эта итальяшка мне все портит, — нарекал Майк, но Луи был бы не Луи, если бы не постарался защитить ту, которую любит: — Во-первых, Майк, она не итальяшка, родилась в Америке, а потом переехала во Францию и училась в Австрии, откуда ее отец, во-вторых, если бы ты приложил немного усилий в подготовке, она бы не стала тебя «валить», она вообще никого никогда не валит. — О, да ты защищаешь Патрицию Стайлс! Неужто из-за того, что у Вас одинаковая фамилия? Ой, да и она тебя любит только за то, что вы однофамильцы! Невыносимая! И сестра ее была невыносимой, она вела у нас эстетику, злобная баба! Материла нас по-французски на чем мир стоит, вроде умирать пора, но еще столько силы! Впрочем, я ее любил, Рената Эмма Стайлс! Что за человек! Три развода, пять детей, а она еще в восемьдесят приезжала к университету на своем винтажном порше и бегала на переменках курить. И давала писать самостоятельные на бумажках, которые ей выписывала полиция за превышение скорости. Когда она в прошлом году умерла в возрасте 94 лет, мы даже удивились! Она казалась совсем бессмертной. Да и куда умирать, если она, кажется, каждый день выглядела все более здоровой и молодой. Не то что ее сестра! Такая вся холодная, отстраненная, а в глазах — только злобный огонь!.. — Ты ее совсем не знаешь! — перебил его Луи. «А в глазах — только злобный огонь», думал теперь Луи, подходя к двери госпожи Патриции. Да, иногда у нее в глазах действительно полыхал злобный огонь, и Луи боялся, как бы он не стал причиной воспламенения. Но, набравшись сил, позвонил в звонок, и через несколько долгих секунд ему открыли. Патриция стояла, как жизнь, в дверном проеме. От нее пахло Шанель номер 5, которому она почти никогда не изменяла, а ее легкая блуза из атласа была как раз в пору на ее худощавом, но статном, полном какой-то необъяснимой чести теле, в руках ее была роскошная трость из красного дерева, но это казалось излишним, так как и без нее она прекрасно двигалась, не уступая в ловкости куда более молодым. — Вы вовремя, Луи, что очень странно, на пары Вы обычно приходите либо с опозданием, либо вовсе не приходите, — сказала она, приглашая жестом войти, в голосе ее была строгость, но какая-то нежная строгость. — Да, эм… простите, — ответил Луи и замялся. — За что Вы просите прощения? Вы пришли вовремя. И, пожалуйста, не мямлите, я этого не терплю. Максимум, что я могу Вам сделать, — это убить Вас своей тростью, но, надеюсь, до этого не дойдет. Ах, Патриция!, думал Луи. Какая она замечательная и неповторимая, такая простая и в то же время с какой-то загадкой, такая строгая и требовательная, но в то же время нежная и по-матерински заботливая. — Луи, мне кажется, Вы слишком мало едите, Вы еще так молоды, Вам нужны силы. Если бы я была Вашей матерью, я бы заставляла Вас есть. — У меня два отца, Патриция, Алекс очень заботится обо мне и всегда заставляет есть, — ответил Луи, смущенный тем, что речь зашла вовсе не о его прогулах, а о том, как он питается. — Просто он сейчас немного болен и уехал лечиться. — Надеюсь, с ним все будет в порядке, молодой организм способен справиться со всем. Что же, я полагаю, Вы не окажитесь столько невежливы, чтоб отказаться от небольшого обеда, который я приготовила по рецептам моей матери. Итальянская кухня, знаете, творит чудеса. — Конечно, — Луи, может, и хотел бы отказаться, но знал, что ни к чему это не приведет. И почему все так озабочены его весом? Сорок восемь килограмм — нормальный вес! И вполне ему хватает сил на все. А где не хватает, там можно добавить наркотиками. На столике в гостиной было расположено множество фотографий в красивых деревянных рамках, черно-белых фотографий, на которых запечатлены эпохи, которые столь далеки теперь, которые кажутся неправдой и вымыслом. Вот здесь, юная Патриция стоит на фоне Эйфелевой башни рядом с матерью, даже сквозь выцветшее полотно во всем этом чувствовалась жизнь, и мать ее тоже казалась такой бесконечно живой с потрясающими седыми волосами, как теперь у самой Патриции. Как давно это было? Господи, должно быть, так давно, что за это время могло бы случиться несколько жизней. А вот Патриция и какой-то мужчина средних лет в танцевальной студии, оба с сигаретами, он оперся о пианино, за которым сидит с потрясающе ровной спиной хозяйка этой квартиры, и в глазах его столько легкости и в то же время какая-то бесконечная мегатонная боль, и глаза эти такие молодые, восемнадцатилетние. А вот и Рената, которую так любит Майк! Рената и какой-то совсем пожилой мужчина в роскошной машине, а на заднем сидении мужчина с яркой итальянской внешностью, это, скорей всего, их брат, Пьетро. Рената и мужчина, конечно, с их вечными спутниками — сигаретами, и такие веселые все. Даже не верится, что сейчас всех этих людей нет в живых. И одна фотография отца Патриции, он в красивой австро-венгреской военной форме, скорей всего, сделана как раз перед войной, Господи!, ведь еще Первой, больше века назад. Гарри Стайлс удивительно похож на Гарри Стайлса! Отец Патриции — почти вылитая копия опекуна Луи. Только тот, из фотографии, Луи знал, был великим режиссером и теоретиком театра, а еще бесконечно отважным человеком, за что и поплатился своей смертью в немецком лагере вместе со своей подругой, такой же бесстрашной, как он сам, она помогала евреям в оккупированном Париже, ибо, скорей всего, не могла иначе. Луи бы тоже не смог иначе. Столько жизней здесь, в этих старых фотография, и на старых фотографиях все такие еще молодые: в зеницах печали, как в темной воде, отбились люди, деревья и лица. И стонадцатый снег эти поля притрусил, и уже прилетают не те же аисты. Белые, белые лица в темной воде, неповторимые — разве что немножко! — лица навек остаются. На старых фотографиях все молодые, на старых фотографиях мертвые смеются. Заметив интерес Луи к этим осколкам разбитых жизней, Патриция взяла одну фотографию, на которую он сам поначалу не обратил внимания. — Это моя любимая, — она передала фотографию Луи. — 1926 год! Даже мне, Вы удивитесь, это кажется таким бесконечно далеким. Рената не хотела отдавать ее мне, но после ее смерти я смогла забрать, что, впрочем, непомерная цена за фотографию. Луи взял этот снимок и начал всматриваться. «Этот мальчик с немного злобным взглядом — мой брат Пьетро, ему здесь совсем мало, но впоследствии, пройдя трудный путь, он станет очень хорошим человеком, одним из первых послов доброй воли, уполномоченный по правам человека при совете ООН, кажется, он всю жизнь старался искупить грехи своей юности и никогда не чувствовал, что сделал достаточно, это его и погубило в столь раннем возрасте, ему не было даже шестидесяти, — она указала на фигуру мальчишки, который стоял рядом с роскошной женщиной, которая: — а это моя мать, Моника, у нее на руках — будущая гроза всех студентов, бесстрашная водительница и по совместительству автор множества книг по эстетике, начиная от Древней Греции и заканчивая Прекрасной Эпохой, что была за человек! Луи, я даже сочувствую, что Вам не довелось бывать на ее лекциях! — она водила пальцем по снимку, и для Луи раскрывались чужие жизни, такие странные, далекие, кажется, прекрасные. — А вот мой отец, говорят, он был гениальным режиссером, но я лично не могу об этом судить, все, что нам осталось, это его теоретические книги и воспоминания современников. А вот слева — его ученики. Эмма Джонсон и Вацлав Шимборский. Думаю, Вы читали произведения Вацлава, эту окаянную „Одержимость“ — так точно!, он ее написал почти что на спор с Эммой, и ее до сих пор ставят во всех театрах, а число экранизаций столь велико, что кажется даже каким-то пошлым. Впрочем, настоящая премьера, которая должна была случиться в Третьем Рейхе перед самой войной, так и не состоялась, собственно, из-за войны. Вот этот юный эфеб с презрительным взглядом и стоящий вполоборота в потрясающей балетной позиции — это Ваш тезка, Луи, кажется, самый веселый человек, которого я когда-либо знала, мы с ним ставили балет, я отвечала за музыку, он — за танцы, тот еще деспот, возможно, Вы думаете, что я плохо отношусь к ученикам, так вот… он изматывал своих танцоров так, что они, наверное, поголовно надеялись умереть перед репетицией, но какие результаты! Они были очень дружны с моей матерью, он даже прилетел к ней в Швейцарию, когда она умирала, хотя зарекся никогда и ногой не ступить на земли Старого Света, а вот здесь еще будущая жена Лаура и ее мать. В этой девочке Вы вряд ли узнаете будущего лауреата Нобелевской премии по химии, а впоследствии — и физике. Как Мария Кюри. Они с Луи были самой странной парой, которую я знала за всю свою жизнь. И когда он умер в конце восьмидесятых, она, кажется, не знала, зачем жить, как жить. Ей в тот год выдавали второго Нобеля, но она отказалась полететь и сразу по его смерти порвала со всеми своими любовниками, которых у нее даже в столь преклонном возрасте было множество, чему Луи не сопротивлялся. „Вот сейчас будет настоящая, посмертная верность, больше мне никто не нужен!“ Впрочем, Луи поступил так же после смерти моего отца. Здесь, на этой фотографии, сделанной на нашей вилле в Антибе, отображено, как говорила моя мать, „последнее счастливое лето“. И все эти бесконечно трагичные жизни еще как бы в своем эпилоге, в самом начале. Не могу объяснить, но их всех связывало что-то такое, чего я не умею осмыслить, может быть, они были всего лишь осколки какой-то другой, разбитой жизни, прекрасной и легкой, и, держась вместе, надеялись однажды склеиться в нее обратно, пускай с недостающими звеньями. И когда я смотрю на эту фотографию, я надеюсь, что они так и застыли в ней, в своей счастливой жизни». Луи всматривался в лица замерших на фото людей и никак не мог понять, как они могут быть настолько похожи на его современников. Нет, конечно, отличительные черты были. Например, выправка того Гарри Стайла, его взгляд даже неживой заставлял поежиться и вспомнить о недоведенных до идеала концертах, взгляд же теперешнего Гарри вызывал разве что желание убраться из его поля зрения. И этот загадочный Луи. Что-то в нем было такое, и от Ловиса, и от самого Луи, но другое. Вряд ли бы Луи подошел к нему, если бы тот оказался сейчас жив и в этой комнате, слишком одухотворенным, слишком высокомерным он выглядел. Слишком настоящим в своем высокомерии. Вод даже Майкл, который любил показать себя королевой в стрессе, не был отстраненным и недосягаемым, а только раздражал. — А… — Луи прокашлялся и огляделся, найдя Патрицию накрывающей на стол. Она ставила глубокие белоснежные тарелки с позолоченной окантовкой на плоские, которые в свою очередь стояли на кружевных салфетках, в центре же стола расположился букет светлых пионов, подрезанных для низкой вазы. — Этот Луи, он любил Гарри? Вашего отца?  — Да, — Патриция улыбнулась и прикусила губу, будто размышляя, говорить ли дальше. — Даже слишком. — Для меня так дико, что Луи любит Гарри! Вы не представляете! Я ненавижу своего отца. И, извините, но между нами, то есть мной, моим отцом, и Вашими Гарри и Луи столько внешнего сходства, что для меня их любовь — дикая. Но, стоит отметить, глядя на них, я в нее верю. — Согласна, полюбить Вашего Гарри сложно, — Патриция сдерживала ухмылку, как могла, но через несколько секунд они с Луи смеялись так, что позабыли о смотрящих на них с фотографий. — Садитесь за стол, Луи, буду кормить Вас до самого вечера и ругать, разумеется. Ваше поведение по отношению к учебе непозволительно, — Луи резко перестал даже улыбаться и тяжело вдохнул, но видеть при этих словах веселые искорки в глазах Патриции было теплее весеннего солнца. И надежда на помилование все еще оставалась. К тому же суп с морепродуктами пах потрясающе. Играл Третий концерт Рахманинова для фортепиано с оркестром, а в остальном стояла гробовая тишина. Патриция не обронила ни слова, пока ела свою порцию, ее ложка ни разу не задела тарелку, и ни одного хлюпающего или звука присербывания с ее стороны не прозвучало. Луи, разумеется, не славился некультурным человеком, но находился он в таком напряжении, что боялся даже расслабить плечи, а ложка в его руках дрожала, и, стоило ей коснуться фарфора, как капелька пота все-таки побежала по его спине. — К слову, о Гарри, — начал он, и Патриция с недоумением посмотрела на него, выясняя, к какому слову и о каком Гарри. — О моем Гарри. Знаете, он сейчас довольно известный человек, и вот на днях или через неделю, точно не знаю, состоится интервью. Его и мое, вместе. Боже, это так ужасно! У нас не планируется никаких конкурсов в других городах или странах? — Конкурсы у нас есть всегда, — Патриция отложила ложку и посмотрела на Луи своим самым строгим взглядом. — И раз уж Вы начали, то я не считаю, что Вы достойны представлять нашу школу. — Простите, — Луи прикусил губу и уткнулся в свою тарелку, не замечая, как шмыгнул носом от обиды. — Нет, Луи, — сказала Патриция, словно прочитав его мысли, — я считаю Вас достаточно талантливым, чтобы представлять нашу школу, не подумайте, но я нахожу Вас отвратительно неответственным, а вдруг Вы станете пропускать репетиции или, чего лучше, решите не прийти на конкурс. Такие вещи выставят нашу школу не в лучшем свете, Вы же понимаете. К тому же я не думаю, что интервью может Вам как-то повредить, Вы можете хоть все интервью промолчать, мило улыбаясь в камеру, уверена, у Вас это получится. — Нет, дорогая Патриция, пожалуйста! В том-то и проблема, что я не смогу промолчать! Если бы я только умел молчать, все было бы прекрасно! Но я никогда не могу молчать, когда Гарри несет чепуху. Я всегда говорю себе: «Луи, помолчи! Тебе же от этого будет лучше». Но почему-то не могу. Взгляд Луи выражал полную беспомощность, он ковырял в тарелке вилкой и думал о том, что благодаря своей репутации теперь не заслуживает доверия любимого преподавателя. А Патриция наблюдала за ним с легкой улыбкой. — Да, Луи, то, что Вы не умеете делать то, что Вам же на благо, я могу прекрасно судить по Вашим пропускам. И если бы Вы пропускали только дисциплины, которые не касаются напрямую Вашей специальности, то я бы закрыла на это глаза, но ведь Вы пропускаете и то, что Вам же первому и нужно. Это несомненное влияние Вашего товарища Майка, только он на первом курсе еще не позволял себе того, что позволяете себе Вы. И Луи был бы не Луи, если бы не стал защищать то, что любит, в данный момент под его куриное крыло попал любимый друг. Он не такой! Майк влияет на меня только положительно! Мы пишем вместе музыку и практикуемся. Ничего такого, что отвлекало бы меня от занятий. Даже когда я прогуливаю, мы занимаемся. То есть… ох. Нет, Вы не правы, Патриция, он очень хороший. А как играет! Вот и Гарри говорит, что это все Майк, но ведь это не так! Я же и свою голову имею, я же не дурачок какой, чтобы поддаваться влиянию. Майкл хороший. Очень. — И правда, Вам лучше не присутствовать на интервью. А теперь за фортепиано, пожалуйста, будем практиковаться по-настоящему без отвлекающих факторов. — Он не отвлекает… — Фортепиано, молодой человек. — Да, хорошо, — Луи провинившимся щенком занял место и выпрямился, открывая крышку пианино, от древности которого ладони вспотели сильнее, чем на вступительном прослушивании. Его внимание привлек камертон, стоявший прямо возле подставки для нот. — Можно я ударю? Никогда не пробовал, — его глаза загорелись, а рука уже тянулась к молоточку, и стоило Патриции кивнуть с легкой улыбкой на губах, то Луи тут же ударил, воспроизводя эталон звука. — Не так уж и интересно, — пожал он плечами и выпрямился сильнее, приступая к практике. — Сыграйте всю свою вступительную программу для начала. Был бы Луи немцем, или будь здесь Алекс, он бы сказал, что камертон переводится, как комнатный звук. Луи знал бы это, посещай он уроки по устройству и настройке пианино, но все, что ему оставалось, это не такой уж и интересный предмет с красивым названием. Небо было уже черным, когда Луи выходил от Патриции, в Нью-Йорке светло всегда, кроме некоторых злачных мест, но такие Луи не посещает, разве что однажды с Майком они забрели в подобное, будучи пьяными до дикого непрекращающегося смеха. Пальцы и запястья его болели, сказывалось отсутствие практики за последние несколько дней. Луи шел к главной дороге, чтобы найти такси, и подумывал наложить бандаж на ночь. Лучше всего это делал Алекс еще тогда, когда Луи жил у приемных родителей. Стоит сказать Патриции спасибо, после изнуряющего урока ни одна мысль в голове не задерживалась надолго. Как будто вагоны разгружал, ей Богу! Луи покачал головой и достал телефон, чтобы узнать время, но наткнулся он на десяток пропущенных от Алекса, и сердце его остановилось, а через невыносимо долгие пару секунд снова забилось и теперь так быстро, что Луи едва успевал вдыхать. Ему звонил Алекс. Алекс, который не отвечал две недели. А что, если это не он, а врачи? Что, если Алекс уже мертв? Что, если Алекс хотел услышать его перед смертью? Луи звонил обратно всю дорогу до метро, позабыв, что хотел ехать на такси, но никто ему не отвечал. Ему в ухо то звучали долгие гудки, то сообщали о недоступности абонента. Гарри ответил почти сразу. — Чего тебе? — Алекс, он звонил тебе? — на грани слез спросил Луи, прислонившись к столбу у входа в метро. — Конечно, он мне звонил. Мы вообще-то женаты, если ты забыл. — Что он сказал? Как он? — И чего ты так нервничаешь? Это обычная поездка в другую страну, Луи. Тебе не стоит… — Завали, Гарри! Просто скажи, как он? — Нормально он! Через три дня возвращается. Луи сбросил вызов и скатился по ограждению на асфальт, закрывая лицо руками и уже не сдерживая слезы. Алек жив и возвращается домой. Алекс возвращается! Алекс жив!

***

— Когда я пишу альбом, я полностью погружаюсь в него. Я вспоминаю все, что произошло в моей жизни, и таким образом получается та или иная композиция. Эм… Я думаю… Я думаю, что это потрясающий подход. Я выдаю всего себя в своих песнях. Читая, слушая между строк, можно найти смысл. Но у каждого он свой. Каждый человек находит себя в моих песнях, пусть я пишу и о случайных моментах. Совсем не задумываясь, не анализируя происходящее в моей жизни. По сути мой альбом это сплетение обстоятельств, понимаете? Я думаю, то есть я полагаю, эм… как бы в моем альбоме нет разделения на меня и других людей. Я думаю, что все мы — это один большой организм Вселенной.