Буду

Настроения что-нибудь делать совершенно не было. Зато было желание что-нибудь эдакое напоследок отчебучить, куда-нибудь — неважно куда и зачем (главное с кем-нибудь хорошим) — слинять. Солнце грело плечи слишком ласково, ветер пах скошенной травой и совсем немного — отцветающей сиренью, небо было кристально синим, с белоснежно-молочной пеной облаков — гремел июнь. Мысли у Саввы были свободными, неосторожными, как барабанящие по полу жемчужины только что разорванных бус, как громыхающий первой в этом году грозой вечерний ливень, который омывает асфальт и мелкую плитку тротуаров, принося с собой сырую, тяжелую прохладу. Дышать было легко и Савва вдыхал полной грудью. Набирал воздух сколько мог, пока легкие не наполнялись до предела, пил его и медленно выдыхал, как выдыхают сигаретный дым. Он смотрел на Марину Ковалеву — девушка стояла напротив, потупив немного взгляд и заалев. Спиной она упиралась в облупившуюся от времени и яркого солнца опору качели, пальцы (ему оставалось только и делать, что удивляться, какие красивые у нее руки) медленно перебирали Саввин прощальный подарок — самодельный деревянный амулет на черном шнурочке в форме дельфина — парень вырезал его на столярном кружке, в перерывах между заданиями завхоза Сан Палыча, который был здесь за главного за неимением в этом году другого мало-мальски пригодного человека из числа вожатых. Ее спутанные от ветра каштановые волосы колыхающимся водопадом ниспадали на лицо, приоткрывая миру лишь часть ее красоты. Марина волновалась, она прикусила нижнюю губу и упорно не хотела поднимать взгляд синих глаз на Савву, который и сам от волнения не мог сказать и слова. В голове у Саввы было пусто, он жил, он дышал, он видел окружающий их мир, но едва ли мог выдать сейчас и полслова, все-таки, особой красноречивостью он никогда не обладал. Нет, Радин не был молчуном и, когда надо, в карман за словом не лез, но сказать сейчас что-то Марине значит выдать и себя, и свои сантименты (а Савва был уверен, что к уже привычной за эти недели дрожи в руках непременно бы прибавилась дрожь в голосе), этого Савва допустить никак не мог. Ему хотелось подойти к Марине, попросить девушку не уходить, на худой конец хотя бы взять ее за руку и по доброму, ласково заглянуть в эти дорогие сердцу глаза, безмолвно прощаясь и безмолвно же обещая сразу же по приезду домой ей написать, но Савва не сделал и шагу навстречу. Так и стоял, как истукан, хлопая глазами и безрезультатно стараясь собрать мысли в охапку и выдать что-нибудь приличное. «Ну скажи уже хоть что-то, болван!» — взывал к собственному разуму Савва, но разум упорно не хотел его слушать, язык сам собой запутывался при малейших попытках издать хоть какой-то напоминающий слово звук. Наконец, устав ждать, заговорила сама Марина: — Обещай мне, что будешь писать! — с жаром попросила она, но потом, словно опомнившись в самый последний момент, снова затихла и вернулась к качеле. Теперь не выдержал уже Савва, он в два шага преодолел расстояние между ними и едва ли не упираясь носом в Маринин — они были с Саввой одного роста, — прошептал ей почти в губы: — Буду.