Horror vacui

— Ты боишься пустоты, — заявляет голос за моим плечом. Я так трудился, расписывая изножье общей кровати кудрявыми вьюнками, что не заметил, как сзади подкрался её возмущенный обитатель. Разворачиваюсь к тому, кто назвал меня трусом. Лорд вывешивает у меня перед носом пыльный талмуд, в котором я не сразу узнаю библиотечную «Историю искусства», потому что держит он его вверх ногами. Книгу выписал Курильщик, но с тех пор, как его закатали в Могильник, позаимствованные им вещи расползлись по рукам. Совершенно самостоятельно. Лорд перебивает меня до того, как я успеваю что-то сказать. Беспрецедентный случай. «Вот!» — он раскрывает книгу на странице с загнутым уголком и протягивает мне. Бумага мелованная и приятная. Приходится закупорить банку с краской и сунуть кисточку в бесхозную кружку, а потом перевернуть книгу как полагается. За иллюстрацию на цветной вклейке можно простить многое. Сцены с древних печаток, литых и сверлёных, по центру точечно-сосисочные люди припадают к камням и деревьям, и сразу видно, что их колотит в экстазе. На небе за двойной волнистой линией — солнце и звёзды, в воздухе парят разномастные геометрические фигуры, безголовые феи. Ни клочка пустого места! Проникаюсь уважением к неизвестному мастеру. Хочу сообщить об этом Лорду, но тот уже разглядел предназначенный ему сюрприз и жаждет обратить мое внимание на детали, а точнее — ткнуть меня носом в липкую масляную краску. Я заслоняюсь книгой. Хорошо, что искусство издают в широком формате. — Ты размалевал мой угол! Почему не свой? Теперь до утра не высохнет! — стонет Лорд, и я спешу объяснить, что старался специально для него, выменивал краску (почему-то зелёная стала дефицитом), прорисовывал лозы, усики, листья и даже зубастых гусениц. Ещё есть корни, которые он не успел заметить: жирные линии, оплетающие ножку и уходящие в пол, намертво привязывающие Лордов спальный участок к Дому. — Смотри, — говорю, — какая красота! А была голая железяка — язва моих очей. Он качает головой, потом стучит ногтем по твёрдой обложке книги: я, мол, об этом и твержу. Тут же вспоминаю о незаслуженном оскорблении. — Где это ты высмотрел боязнь? Отвечай — или нам придётся сразиться на дуэли. И учти, у тебя мало шансов на победу. — Это выражение такое. Когда рисуют, не оставляя свободного места. А ты так живёшь. — Руки у него заняты костылями, и поэтому он выпячивает подбородок в сторону драгоценных значков у меня на груди. — Там на следующей странице всё про тебя написано. Делать нечего. Переворачиваю лист, читаю. Смысл такой, что если все лысые места своего шедевра закрасить или облепить мелкими загогулинами, то потом можно не только поразить публику своим мастерством, но и припечатать фразочкой на латыни: «хоррор вакуи», «боязнь пустоты». Такая боязнь совсем не стыдная, но проницательность Лорда приятно удивляет. Бросив прощальный взгляд на безголовых фей, кладу книгу на кровать. — Ты, — цедит Лорд таким тоном, будто уличил меня в преступлении века, — заполняешь всё до отказа, пока по швам не треснет. Поэтому тебя всегда так много. Ты, Табаки, — один сплошной «хоррор вакуи». Чёрная дыра наоборот. На его месте я бы гордился таким выступлением, но Лорд вдруг сник. От вида его постной рожи у меня на языке замерзает назидательная сентенция о неэтичности замечаний в адрес состайника, склонного к стилистическим экспериментам. Я мог бы, конечно, рассказать, что значки, охваченные его небрежным жестом, — памятка о тех местах, где я либо побывал, либо хотел бы оказаться, но вторых гораздо больше, чем первых, а Лорд даже не заметил, что путём долгих перетасовок я сумел не только сгруппировать их по регионам, но и скоординировать по цвету. Без толку объяснять такому ненаблюдательному человеку смысл коллекции, хотя, конечно, очень хочется. Лорд устаёт быть на ногах и, прислонив костыли к спинке, забирается на кровать. Я не верю, что меня отругали просто так, без продолжения. Разворачиваю преследование на территории матрасов и подушек. Лорд отползает от расписанного мною угла к изголовью и смотрит оттуда рассерженной рептилией. Волосы у него уже немного отросли, но до сих пор неровные и торчат, как рожки твердолобого динозавра. Меня накрывает внезапное и непреодолимое, как вопилка, желание запустить в них пальцы. Так, чтобы Лорд взбесился. Он ненавидит, когда его трогают. Нужно срочно занять руки, и я хватаю скомканное полотенце, на котором вышито «Ш. Т.». Лорд поджимает губы с выражением человека, который оказался прав во всем на свете. Смотрится это ужасно, и я говорю: — Не думай, что я из-за тебя лишился дара речи. Этого неоднократно пытались добиться люди гораздо более опытные и въедливые, но ни у кого не вышло. Здесь надо было бы показать фигу, но у меня заняты руки, фига выйдет недостаточно красноречивой, а Лорд своими глазами василиска пронзил мою ложь насквозь. Закрываюсь полотенцем и делаюсь маленьким-маленьким. Становится тихо, и тут до меня доходит, что мы до сих пор одни. — А где все? — Я приспускаю полотенечную «чадру». — Во дворе. Друида навещают. — А ты не пошел? — А я не пошел. Недосказанность — как щекотка. Если не хуже. Щекотка бывает приятная и неприятная. Лордова — скорее приятная, чем неприятная, но надо узнать наверняка. Подползаю ближе. Он опять держит книгу вверх ногами. На кармане рубашки у него — значок с ящерицей, мой подарок, который красовался на жилетке, когда Лорд к нам вернулся. Когда из-за него у меня чуть не отсох язык. — Ты ненормальный, — кручу пальцем у виска, — если пропустил сеанс у друида, чтобы обругать меня на латыни. Он прикидывается статуей, но в нем жужжат тысячи пчел. Может быть, древние чувствовали похожий зуд в камнях и деревьях, а мы слышим друг в друге? Бросаю полотенце в другой угол кровати, отпихиваю книжку и обнимаю колени Лорда, как тётки с печаток лапали свои пророческие камни. Лорд тоже каменный. Сильным людям нельзя так напрягаться — можно себя покалечить. Он терпит меня, но даже не поворачивает головы, и мне приходится отдуваться за двоих. Опять я и гадалка, и вопрошающий. Колени Лорда молчат. Я молчу, уткнувшись в них носом. Его ладонь ложится мне на загривок. Мне хотят объяснить что-то настолько очевидное, что я сам себя покусаю, если попрошу подсказку. Я не боюсь пустоты. Пустоту можно заполнить. Это я хорошо умею. Этим я даже горжусь! Я всего лишь пытаюсь успеть. Что, если кто-то испишет Лордову сторону кровати пошлой дрянью, не оставив места для действительно важных узоров, колдовских узоров — узоров, привязывающих его к Дому и ко мне? Я не боюсь пустоты, тишины и безветрия, белых пятен на карте и чёрных — на небе; не боюсь прыгнуть в никуда или что-то потерять. Я боюсь, что мысли не станут словами; что важное не случится, если его не позвать; что пропавшие вещи окажутся там, где их сломают. Я боюсь за пропавших и исчезнувших и не могу простить себя за то, что не отправился искать Белого Дракона, когда он только пропал, но ещё не исчез. Я боюсь той пустоты, которую он оставил после себя. Не хочу с ней снова встретиться. Здесь я понимаю, что намочил ему джинсы горючими слезами. Сейчас меня будут душить. — Понял теперь? — говорит этот изверг и снова прикасается к моим волосам. Так, что дыбом встает вся шерсть, какая только на мне есть. Даже воображаемая. Рывком приподнимаюсь и оказываюсь с ним нос к носу: — Яйца курицу учат! И тут я не уследил за руками. Ору на него, а сам по костяшки в шелку. Лорд лыбится так, словно всю жизнь мечтал, чтобы ему залезли в волосы грязными пальцами. Ох, как мне достанется! Я всё ещё пытаюсь спастись: — Что я, по-твоему, понял? Ответ дразняще близко — на губах Лорда, на моих губах. Я снова теряю дар речи. Ответы сходят оползнем, погребают меня под весом его тела. Я читаю по губам — своими, гадаю по прикосновениям, хотя всё и так ясно. Придурок боялся, что я настолько закопался в свои пожитки, что не оставил места для него. Смотрю ему в глаза — и каменею, но не весь, а только там, где этот василиск до меня дотрагивается. Он удивлён не меньше меня, он разбивает мост взглядов и бормочет что-то неразборчивое мне в шею. Чудовище в брачный период. Мне до одури хочется вобрать в себя его тяжесть, я выгибаюсь ей навстречу со всей своей жалкой силой, тяну на себя, руки снова меня не слушаются и забираются туда, где должно быть теплее... и встречают лёд. Тут же леденею сам, от кончиков до нутра. Лорд вот-вот Прыгнет — такое бывает от стресса. Что у человека стресс — неудивительно: мало кто выносит меня в таких количествах и не срывается хотя бы иногда. Я замираю и заставляю его замереть. Держу очень крепко. Выползаю из-под него очень медленно. Будь ты хоть трижды дракон, внезапный прыжок может стать смертельным падением. Лорд это понимает и переводит дыхание. Что-то вспомнив, вдруг лезет в карман и жестом фокусника достает совершенно новый значок. Это ушастый лис. Похожий на шакала настолько же, насколько ящерица — на дракона. Протягивает его мне: очевидно, подарок из Чернолеса. Я не знаю, к которой из двух категорий в своей коллекции отнести сувенир с Изнанки, потому что бывал там долго и часто, но очень хочу вернуться. Вместе с Лордом. Он ещё не видел, каким я становлюсь красавцем. Прикрепляю значок рядом с другими. Потом, конечно, надо будет всё перецепить, чтобы лис оказался в самом центре. Довольный Лорд снова ерошит мне волосы — не знаю, чего он так к ним пристал. Они сальные и совсем спутанные, в перьях, бусинах и размахрившихся нитках. —Ты ужас, Табаки, — говорит он с нежной издёвкой. — Без пустоты. Просто ужас. И я не спорю. — (с) Fatalit, 24-28 Jan 2014