Темно-синие небеса

Жизнь в колонии Горького была не сахар, но не в пример легче, чем на вольных хлебах. Ну, право, кому нужны голодранцы и беспризорники? Конечно, приходилось много и тяжело работать, учиться, подчиняться строгой дисциплине. Но Белухин давно рассудил, что так оно лучше. Так — правильнее. Да и нравилось ему трудиться на благо коллектива, чувствовать себя стоящим, полезным человеком, а не паршивым отбросом общества. А потому все поползновения в сторону колонии он воспринимал болезненно. Потому и Митягина с его воровской шайкой не жаловал. А те в последнее время совсем распоясались: среди белого дня крали по соседским деревням и хуторам, разбойники. Хорошо еще, что в колонии не брали, да с товарищами добычу делили по-братски. Только вот, и это было плохо: ребята с них пример стали брать, будто бы не простые ворюги, а Робин Гуды какие-то. Но хуже всего было, что куролесили эти бандиты, а проблемы были у Антона Семеновича. А ведь он столько для них сделал, столько заботы и терпения потратил на никому не нужных малолетних преступников! Не по-человечески как-то было платить ему черной монетой. Только вот, что делать Матвей даже не представлял. Да и что можно в одиночку сделать против всеобщего любимца? Белухин шумно вздохнул, задумчиво почесал затылок и развалился на траве. От темно-синего бархатного неба, усыпанного яркими летними звездами, на мгновение перехватило дыхание. Разве могло где в другом месте быть такое небо? Разве ж было бы желание поднять к нему лицо, почувствовать эту огромную бездну всей своей душой, вдохнуть ее широкой грудью и раствориться в беспросветной синеве? Каждый раз, когда не получалось заснуть, когда сомнения и тревоги обуревали сердце, Матвей выбирался из душной спальни на улицу, шел на поле и часами лежал в душистой влажной траве, пожирая далекие звезды тем неистребимо-голодным взглядом, который может быть только у уличного мальчишки. И было в этом что-то дико-умиротворяющее и непоколебимое. Такое, от чего душа обретает блаженное спокойствие, а любые треволнения отступают, скрываются по темным углам. Белухин уже почти уловил это состояние покоя, когда рядом раздался шелест и из-за высоких стеблей травы показался Колька Вершнев. Сонный, лохматый и, как ни странно, даже без привычной книжки подмышкой. Идиллия, почти достигнутая, рухнула, возвращая на место накопившийся за день вал противоречивых эмоций. – Т-ты чего эт-то не сп-пишь? – Друг неуверенно помялся с ноги на ногу и сел рядом. В последнее время он, как и многие другие колонисты поддался воровскому очарованию Митягина, а потому был наипервейшим человеком, на которого Белухин глубоко обижался. Той непостижимой, нежной обидой, выдаваемой только каким-то горьким осадком на дне глаз. Оба чувствовали себя донельзя неловко. До недавних пор казалось, что уж между ними-то не никакая черная кошка проскочить не может. А ежели бы и попыталась какая, то ребята бы ей лапы тут же и оборвали. Что то ласковое тепло, та забота, которую мальчишки имели в бесконечном количестве и так скупо отдавали миру, которая непрестанным потоком изливалась ими исключительно друг на друга — есть чувство бесконечное и незыблемое. Тем больнее и обиднее было ощущать, как все сильнее и сильнее ширилась между ними пропасть. И почему-то именно тогда, когда все пошатнулось, нужда друг в друге вспыхнула с новой, небывалой силой. Как оба тосковали о былых беззаботных вечерах, когда можно было сидеть спина к спине и говорить о чем-то своем, сокровенном! Белухин снова хотел оказаться на больничной койке с сыпным тифом, и чтобы Вершнев так же, как и тогда, сидел в его ногах, читал, немного заикаясь, вслух книжку. И Матвей, как и тогда, не замечал бы вокруг ничего, кроме ласкового взгляда серых глаз Кольки. Белухин и сам не мог понять, отчего этот вечно встрепанный парень так притягивал его, будоражил душу одним своим присутствием и заставлял сердце сжиматься в каких-то невообразимо сладких и мучительных судорогах. – Да, за тебя, дурака такого, Колька, беспокоюсь! – Фраза, которая должна была прозвучать насмешкой, почему-то получилась неподдельно-взволнованной и немного обиженной. – А я что? Я это... – Вершнев виновато опустил глаза. Что-то невидимое глазу и не осознанное вдруг выбило у него из под ног почву. Оправдания и отговорки дружно куда-то запропастились и казались нестерпимо жалкими. Разве ж стоили они страданий Матвея? Разве могло что-то вообще иметь такую ужасную цену, как боль дорогого человека? Грош цена убеждениям из-за которых сердце плакало горючими слезами, ныло, спутанное лживыми веревками. Если оно желало чего-то совершенно другого. Чего-то близкого, родного, теплого. Из тех самых бесценных даров, которые учишься ценить, лишь когда потеряешь. – Да и черт с тобой! – Белухин махнул рукой куда-то в сторону и повернул голову. Теперь его глаза в упор смотрели на Вершнева и уж в них совершенно не было ни капли показного безразличия. – Что тебе говорить? Один черт, что книжки читаешь. А толку шиш. Удивительно, как мог Белухин, этот грубый, потрепанный жизнью парень смотреть на кого-то так любовно, со всепрощающим ласковым укором, с каким можно смотреть только на самое дорогое существо. А ведь казалось, что столь нежные и трепетные чувства просто неспособны рождаться в огрубевших душах. Белухин говорил что-то еще, но Вершнев его не слышал: так громко колотилось о грудную клетку сердце. Каждый удар словно набатом отдавался в висках. Щеки его лихорадочно пылали то ли от стыда, то ли от смущения, а в глазах подозрительно темнело и пощипывало. А, может, это просто голова вдруг закружилась от недостатка воздуха. Еще никогда в жизни Кольке не было так волнительно и приятно ощущать на себе чей-то внимательный взгляд. И никогда он не чувствовал себя таким же никчемным и недостойным. – Да понимаю я все. Разве ж не понимаю? Да только куда мне еще дорога-то? Кому я, с малолетства человек пропащий, нужен? – Вершнев мучительно зажмурился, вцепившись пальцами в волосы. Сейчас он действительно в свою правоту верил. Только вот, Матвей в нее верить не желал и за правоту не принимал даже совсем отдаленно. – Мне нужен! – от гнева в его голосе Колька вздрогнул. Настолько злым Белухин на его памяти не был ни разу, – Весь нужен. Вот с этими руками и ногами. И даже с твоими постоянными книжонками. Живой нужен, а не чтоб зарезали в бандитской разборке! Понимаешь? Матвей внезапно подорвался с места, до синяков вцепившись в плечи друга широкими пальцами, а потом вдруг обнял. Крепко-крепко так. В этот момент он больше всего напоминал безумца: плечи его тряслись не то от гнева, не то от пережитого напряжения, глаза сверкали, а побледневшие губы шептали что-то совершенно неразборчивое. Впрочем, Вершнев ощущал себя не меньшим безумцем. Ошеломление и некоторый испуг уступили место огромному океану глупого счастья, благодарности, восторга и облегчения. Кольке казалось, что этот океан вот-вот разорвет его на части. Но тогда он умер бы самым счастливым человеком на земле. Обхватив ладонями смуглое загорелое лицо Белухина, он лихорадочно целовал его куда придется. В лоб, щеки, потрескавшиеся, солоноватые губы. Та пропасть, совсем недавно их разделившая, снова испарилась без следа, испугавшись, наверное, этого сумасшествия. И им, как и всем влюбленным до беспамятства, было совершенно плевать на весь мир. Даже если бы каждый человек на свете сейчас с неприязнью или же даже ненавистью посмотрел на них. Но все таки, ни один язык не повернулся бы сказать, что их чувства были неправильными и грязными. Ведь, наверное, никто и никогда не мог бы любить так же чисто, бескорыстно и безгранично, как те, чья любовь и само существование порицаются каждым встречным. – Ну, чего ты ревешь, Колька? – Матвей прижимал Вершнева к себе, бережно, будто тот мог разбиться в любой момент. Хотя, никто не рискнул бы назвать Кольку хрупким. – П-прости. Я л-люблю тебя. – Вершневу не было, с чем сравнивать свои чувства, но отчего-то он был уверен, что это — именно любовь. Та самая, которую он скептически рассматривал на страницах книг и в существование которой ни капельки не верил. А сейчас она, словно в отместку за неверие, обрушилась на него со всей своей безжалостностью. – Слезы-то зачем пускать? – А сам-то? – И верно... Я тоже тебя. – Белухин, в отличие от Вершнева, книги особо не читал. Но так уж кто-то создал человека, что он никогда не может пройти мимо любви не заметив ее. Даже если ему бы этого очень хотелось. Где-то на краю поля занимался рассвет, погасли звезды и небо неумолимо окрасилось в нечто сине-серое, с белыми разводами. Двое мальчишек, смешно отряхиваясь от росы, вывалились с поля, слишком счастливые и бодрые для раннего утра. – Цыц, да не ржи ты так. Перебудишь всех, так еще потом от Антона влетит! – Не влетит. Будет он по таким пустякам разоряться, держи карман шире. Весело переговариваясь, они добрались до спальни, собираясь перехватить хоть пару часов сна до подъема. Жизнь в колонии горьковцев была не сахар. Жизнь за ее пределами тоже не сулила ничего особенно хорошего. Но этой ночью два человека решили верить в лучшее.