Daddy issues

      Алебастр ее плеч плавится под взглядом и кривой самодовольной ухмылкой чистого превосходства; эта ухмылка отпечатывается, получает оттиск на сетчатке глаза, и веснушки, которых она, рыжая с рождения, стыдится, считая несовершенством, вспыхивают и делаются четче. Голос − чистое масло и скрипучие шестеренки, как угроза и обещание лучшего: все будет нормально, глупая малышка Шерил Блоссом. ЭфПи выгибает резную бровь, вскидывает в немом вопросе и скользит взглядом от выбеленного, будто фарфорового, лица к выступающим в овальном вырезе ее красного джемпера ключицам.       Она хочет, но не может взять полный вдох грудью − зависает в неполноценности и хлопает накладными ресницами, бросающими тень на щеки: размер XL, ЭфПи сглатывает горькую от табака слюну. То, что делает девочка, зовется манипуляцией и неприкрытой торговлей: смотри, тебя ждет чудесная вишневая слойка, если ты будешь сговорчивым.       Только она не торговаться пришла и даже не просить прощения за то, что готова была закрыть в клетке − Шерил пришла дожать то, чего не достанется следствию: за Джейсоном, его словами, болью и просьбами, если такие были.       − Прекрати плакать, удачи не будет, малышка Блоссом, − Джонс-старший хрипло перекатывает на пересохшем языке сдвоенное «с» и толкает к ней пластиковый стаканчик со сладким ромом.       Двадцать лет назад девчонки прекращали рыдать и соглашались поехать к нему, но теперь он − образцовый папаша, подливающий школьницам лимонный сироп от кашля с кодеином и прометазином в дранке без рецепта. Дранк − дерьмо для кисок, не для змей, и Шерил Блоссом − самая сладкая из всех, приторная, как химозный вишневый чупа-чупс, разъедающий щеку изнутри.       В конце концов, ЭфПи возился с ее близнецом, признался и поставил под приговором кровавый смазанный отпечаток пальца, как дикарь, застрявший в глубокой яме похмелья и гниения. Жизнь от утра до утра после освобождения, и вот он тут, на исповеди у потухшей звездочки, заревевшей щеки чернильными разводами от дрянной водостойкой Шанель, от которой ресницы слипаются и напоминают толстые паучьи лапки.       − Он кричал? − дрожащий голос ломается на обрывке фразы, и ледяные белые пальцы жмутся к краснеющему от стыда лицу, серые слезы − в уголках глаз.       Воздух сжимается, становится плотнее с тем, как горячее дыхание опаляет бледную щеку, и как ЭфПи − папочка Джагхеда и его сестрички, папаша местной группы ядовитых отморозков − кружит рядом гремучей змеей и припускает острые зубы, принюхиваясь к тяжелой отдушке ее духов как полубезумный пес, напавший на след. Ты сама пришла, дура, в своей красной школьной юбке, пришла, замотавшись в тряпки для быка, уставшего от стенок загона и острых пик.       − Я не видел его живым. Твой отец притащил Джейсона ко мне уже с дыркой во лбу.       Взглядами − диковатый против театрально пугливого, заштрихованного безрассудным любопытством − они срезают друг с друга магазинные бирки: вшивый пес-бродяга, забросанный камнями порицания за обвинение во всех смертных грехах, и коллекционная кукла барби, пахнущая заводской резиной и Джимми Чу. Она всхлипывает сухо − слезы закончились, Шерил просто хотела услышать лично, как все было − чисто из приличия, и огненные сухие ладони, каждая размером с полторы ее, оказываются на покатых плечах. В кольце вымученных объятий Шерил дрожит от холода, идущего изнутри, цепляется ледышками пальцев, скользит красными стилетами ногтей по мягкой дубленой коже байкерской куртки и с силой кусает мякоть щеки, зажав между зубами слишком много − во рту кровь.       − Это легкий Дранк, малышка Блоссом, от него станет проще смотреть на сраный мир, − его низкий голос, шершавый и снимающий ороговевший верхний слой безразличия и презрения, звучит над ее покрасневшим ухом. − Мне очень жаль, что так получилось с твоим братом. Наверное, хороший парень, раз ты убиваешься. Мне правда жаль.       Он раскаивается для нее как образцовый папаша, вымаливающий прощение: у нее никогда не было даже нормального отца, чтобы отказываться. Клиффорд не говорил, что она красивая или хотя бы симпатичная, всегда ставил на Джейсона и крыл любые карты откровенным пренебрежением. ЭфПи не говорит, но дает понять лучше прочих, пропуская между истертых пальцев шелк плавленой меди, струящейся по рукам каскадом, прижимается колючей щекой обросшего пса к по-детски мягкой и давит слабую улыбку, жмет на исходе сил.       Есть, наверное, в мире история, где волк порвал тупоголовую Красную Шапочку в красной юбке и красном джемпере за три сотки, разлагающейся в кармане Клиффорда, пошедшего на корм влажным земляным червям. В этом она лезет целоваться, дернувшись как в предсмертной судороге, и губы ее, мягкие и жадные, на вкус, точь-в-точь подслащенный воск с ванильной отдушкой – так пахнет помада извечно агрессивного красного, как у маленьких ядовитых тварей, предупреждающих об опасности кислотным окрасом.       Она его убьет, удушит церковным ладаном траурного парфюма безутешной вдовы, похоронившей двух мужчин сразу, вскроет кончиками заточенных ногтей и разворошит мякоть мышц на розовые волокна. ЭфПи осторожен слишком, чтобы вестись на черных вдов, но пауки и змеи – гады из одной страшилки.       − Вали домой, Шерил, − эта фраза близка к безнадежному и провокационному «я требую адвоката» в участке, где тебя хлопнули и повязали, и ты знаешь, что нагнут по всем статьям закона, но почему-то продолжаешь брыкаться, якобы пытаясь как лучше. Она, глупая, не понимает, кружится, словив маленький локальный глюк − ЭфПи и не подозревал, что у таких, как Шерил, нет опыта ни в чем, включая баловство такими шипучками, – и заливисто над ним смеется.       Ее помада собирается в уголке рта и остается размашистым красным мазком на белой щеке. Он не знает, что здесь хуже всего: то, насколько ей идет пошатнувшаяся недосягаемость в размазанной линии капризных губ, или то, как сбилась на поясе юбка. Черное белье без излишеств и тонкий капрон высоких чулок с широкими резинками, под шершавыми теплыми пальцами за отворотом резинки – чуть прохладная кожа внутренней стороны бедра.       Шерил рассекает воздух одобрительным стоном на протяжном выдохе, ласкающем слух, но выдающим неумеху − ее, говорят, при всей любви к мини-юбкам и форме черлидерши в рюкзачке никто из сопливых юнцов старшей школы так и не тронул, откуда взяться опыту. В отличие от других отличниц легкого поведения. Он пробует иначе, нажав большим пальцем, и скалится довольно, играя на ней, отзывчивой, как на терменвоксе, интуитивно скорее.       Инициация с исключительно отцовской осторожностью происходит с первым толчком, отзывающимся внутри притупленной болью; горячая и влажная, Шерил Блоссом совсем не похожа на ледяную королеву школьных вечеринок. Это легко – отпустить себя, унестись, хватаясь за бугрящиеся мышцами руки. ЭфПи торопливо приспускает штаны и не снимает куртку; от куртки пахнет табаком и гарью.       Большой палец скользит по измазанной помадой нижней губе, оттягивает, ударяясь о жемчужины зубов, и спускается ниже, вдоль подбородка, горла, к яремной впадине; Шерил паникует, усмиряя тревогу в хаотичных поцелуях, с концами разбившими помпезную гордость многообещающей школьной звездочки.       И у ее горячих слез вперемешку со сдавленными выдохами, спирающими в груди, нет предела: папочка тоже мертв, папочке насрать, что на ней, как на дворовой суке, известный ублюдок со стажем, живущий в серпентарии среди своих, папочке насрать и на то, что Шерил, пожалуй, даже нравится, он толкается в ней, прикусывая по изгибу шеи. И это ощутимо больно, но не больнее, чем удар затылком, от которого барабанные перепонки рвет нарастающий шум и дребезжит все тело.       Собираясь, Блоссом бесстыжим красным ртом, длиннющей стрелкой на чулке и тухлым взглядом вызывает в нем подавляющее чувство вины, подкреплявшее творящийся в голове хаос. Давай, поплачь еще, хочется сказать, вспомни про папочку прямо в этот момент, вспомни про то, как много для тебя значил Джейсон, вспомни про сгоревший домик, Красная Шапочка. ЭфПи мечется между «мне жаль» и «зачем опять ревешь?», он вроде как совершил очередную ошибку.       − Папочка не настучит тебе по голове, − обещает она, застегивая юбку на автомате, с какой-то пугающей беззастенчивостью, словно все нормально, и слезы высохли, а у нее по-прежнему целый мир сжат в кулаке одной ладони. – Можешь не трястись и спать спокойно.       Огрызается сразу, как побитая жизнью шавка, привыкшая бросаться на любого, кто подошел хотя бы на полшага ближе позволенного, и Форсайт знает таких: целый выводок гуляет под его началом, эти вскормленные змеята с широкими спинами.       Он давит из себя натужную полуулыбку, но поступает правильно, силком притянув к себе и зажав в кольце объятий за плечи.       Шерил оплакивала себя, и с нее хватит.