Ливень

      Берлин накрыла тёмно-фиолетовая туча, внутри которой будто происходила война богов и её отголоски были видны и слышны обычному люду. Из окна надувал несильный ветер, который пытался то оттолкнуть от себя штору, то потянуть за собой лететь над городом. Подоконник уже весь был мокрый от дождя, намачивая мученицу-шторку, засчёт чего она, словно отнекиваясь, не лезла в окно вслед за ветром и не отходила далеко от него, подобно уставшей шлюхе после оргии.       Я сидел на диване, мешал кофе, стоящий на кофейном столике, и смотрел, как пенка рассеивается от ложки и промеж неё виднеется тёмно-коричневый напиток. В комнате темно, и кофе давно остыл, но я не встаю, чтобы включить свет или заварить новую чашечку. Я жду, когда мне принесёт её сам Рихард, как совсем недавно, когда он вставал раньше меня и сразу делал завтрак и заваривал кофе. Иногда ему приходилось меня будить, когда я спал «без задних ног», а нам надо было ехать на репетицию или в аэропорт.       Всё началось несколько лет назад, когда пьяные мы решили попробовать что-то новое, но единственное что мы смогли сделать в том состоянии — целоваться до потери сознания. На удивление нам это понравилось, но, проснувшись, мы испугались от того, что были почти полностью голыми. К счастью, дискомфортных ощущений, как после секса не было. После, мы не могли смотреть друг другу в глаза, думая, что один из нас хочет другого. Мы сторонились друг друга, боялись лишних движений и прикосновений. В нас копилась какая-то нервозность и напряжение. Один раз на репетиции мы шарахнулись друг от друга и тут же разорались. Ребята, которые всё это замечали, сами повысили на нас голос и мы все по-быстрому разъехались по своим домам. Даже на концертах мы держались друг от друга подальше, лишь бы не сталкиваться взглядами. Если смотрели друг другу в глаза, то сразу же отворачивались, либо просто пытались отвести взгляд куда-то в другое место. Только сейчас я понимаю, что мы вели себя как дети.       В скором времени закончился тур и Рихард уехал в Америку. У него там свой проект, своя жизнь и я почувствовал облегчение, понимая, что его нет в Берлине и даже в Германии. Он вообще на другом континенте… очень далеко. Только первый день я чувствовал какую-то свободу, но потом стало как-то пусто. Словно мне стало не хватать этого ребячества. Я подумал, что это просто идиотизм скучать по такому поведению, и плюнул на эти странные прихоти заниматься глупостями с другим взрослым мужчиной. Я хотел пойти напиться до беспамятства, но желания пить алкоголь у меня не было. Я не хотел даже затащить в свою постель очередную девчонку. В какой-то момент у меня пропал даже аппетит. Я не знал, что со мной происходит, и напоминал себе какую-то школьницу, которую не понимают родители. Поэтому я просто подходил к окну, курил и пил кофе. Часто я сочетал это с написанием новых текстов, но иногда я мог целый день даже не выпить воды, не скурить ни одной сигареты и исписать два блокнота.        Так прошло почти три недели, и мне просто стало уже тяжело ходить, часть одежды на мне болталась, голова кружилась, и иногда темнело в глазах. Я всё время тратил лишь на то, чтобы писать стихи, ходить в душ, пить кофе, курить и спать. Но сон стал очень плохим, и я часто просыпался ночью и не пытался ложиться снова, а хватал блокнот и начинал писать новые работы, пока небо за окном не становилось светло синим с голубой полоской на горизонте.        В один день, когда закончился весь мой запас блокнотов, которые мне смеха ради подарили ребята… Их было сорок пять штук, как раз к юбилею, и столько же ручек. Ручки закончилось сразу же и уже на следующий день рождения они подарили сорок шесть упаковок ручек. Они остались до сих пор, но блокноты закончились. Ведь не один год прошёл с того момента, как они у меня появились. И, когда закончились мои блокноты, я был вынужден отправиться в магазин за новыми. К сожалению, это был выходной день, и единственный магазин с канцтоварами работал в центре города и то, в скором времени он должен был закрыться. Я не стал рисковать и садиться за руль в таком состоянии и поехал на такси. До сих пор помню: погода пасмурная, ветер, холод которого я не чувствовал; в воздухе пахло геосмином¹, и я стоял рядом с домом, смотря куда-то вперёд себя. Я чувствовал какую-то усталость и хотел прилечь прямо на асфальт, но тут заметил, как подъезжает машина нужного цвета, и, взглянув на номер, понял, что это та, которая мне нужна.        Я сел сзади и уже не помню, как оказался на месте назначения. Я протянул водителю какую-то бумажку и вышел, но когда я закрывал дверь, он крикнул мне что-то по поводу сдачи, однако я пошёл в сторону магазина, обдумывая его слова, будто это цитата из «Фауста». В магазине сразу направился в раздел со всякими тетрадками. Я смотрел на каждую полку и наткнулся на нужный корешок: широкий, без пружины и нет никаких выкрутасов с кожаной обложкой или яркими рисунками. Я взял штук десять подобных и забросил их в корзину. Тут мой глаз зацепился за продолговатую тетрадь с нарисованной электрогитарой, и, как я понял, это была нотная тетрадь. Мне почему-то стало плохо, когда я вспомнил про Рихарда, и решил сразу же идти на кассу. Уже, когда, словно загипнотизированный, считал это пиканье со стороны продавщицы, я достал бумажник и тут услышал слева собственное имя. Я сначала даже не обратил внимания, но поднял глаза в сторону звука. В этот же момент я подумал, что у меня совсем крыша едет. У меня закружилась голова, перед глазами начало всё будто покрываться пузырями и лопаться. Я вновь почувствовал усталость и захотел лечь на пол. «Ты» — произнёс я и что-то там ещё добавил, но затем последний пузырь взорвался, и зрачки залило нефтью.        После этого я помню лишь как очнулся. Когда открыл глаза, понял, что находился я тогда в каком-то помещении, а точнее в спальне, ибо лежал в тот момент на кровати. Я попытался встать, но тут почувствовал боль во всём теле и затылке, почему лёг обратно. Со лба немного съехала ещё мокрая марля, и я убрал её в тарелку, которая стояла на тумбочке рядом. Я начал всматриваться в стены и принюхиваться к запахам, но так как было открыто окно, я почти ничего не почувствовал. Я посмотрел на стену и тут заметил знакомую фотографию, точнее узнал лицо на ней. «Кира?» — подумал я и опять немного приподнялся. Я начал быстро рассматривать комнату и тут открылась дверь. За ней я увидел того, кто чудился мне перед глазами неделю до этого, и даже в тот момент подумал, что я в бреду. «Ты уже очнулся? Как себя чувствуешь?» — задал он вопросы и я никак не мог понять их. Он присел на край кровати и прикоснулся к моему лбу, что-то пробормотал и продолжил внятно: «у тебя очень сильно упала температура, а затем резко поднялась. Ещё ты бледный, как мел, исхудал и лицом, и телом. Ты вообще, когда последний раз ел?» — ещё один вопрос, и я лёг обратно, прикрыв глаза. — Ты что здесь делаешь? — спросил я его. — Это моя квартира, — разводя руками и осматривая комнату, ответил он, — мне просто было удобнее тебя привезти к себе, ведь я ближе живу, — заметив, что у меня отсутствует реакция, он продолжил, — я тебе тут оставил витамины и воду. Выпей их, чтобы немного восстановить силы, а потом, когда будешь себя чуть лучше чувствовать, выходи в гостиную. Там уже поговорим.        После своих слов он встал, взял тарелку с марлей и вышел. Мне вдруг стало так одиноко, словно мама ушла на работу, оставив меня больного гриппом одного. Я попытался встать, но почувствовал слабость и понял, что для начала мне надо выпить витамины. Они лежали всё на той же тумбочке, а рядом стоял стакан. Я сделал один глоток и уразумел, как я давно не ощущал влагу извне во рту и тут же проглотил оставшуюся воду. Я словно получил экстаз и вновь лёг, закрыв глаза.        Видимо, я тогда заснул, потому что, когда приподнялся, во мне появилось чуть больше сил, словно я отоспался за последнюю неделю. Я встал с кровати и увидел, что стою в одних трусах и майке. В кресле, стоящем в углу комнаты, я заметил лежащие штаны, тут же их надел и вышел в гостиную, как и сказал Рихард, но его самого там не было. По звуку я понял, что он в кухне. И тогда, ни о чём не думая, я направился туда. Рихард стоял у стола и что-то резал. Он обернулся, произнёс, вроде, моё имя, задал какой-то вопрос, а я просто подошёл и обнял его, но из-за того, что он стоял боком, это получилось неуклюже. Я уткнулся ему куда-то в шею и прошептал «спасибо». — Тилль? — вновь произнёс он. — Как ты себя чувствуешь? — Отлично, — ответил я и поднял голову, посмотрев ему прямо в глаза, отчего он облегчённо улыбнулся, — по сравнению, с последними двумя неделями. Спасибо, — повторил я. — Да ладно, я… — Можно тебя поцеловать? — спросил я с абсолютно серьёзным лицом и увидел, как его глаза округлились и смотрели на меня с немым вопросом, а уголки губ на пару мгновений опустились. — Ты серьёзно? — он слегка улыбнулся, надеясь, что это шутка. — Да, — я словно услышал, как его сердце начало колотиться, как сумасшедшее. Бьюсь об заклад, по его телу пробежал холодок. — Но, — он опустил глаза и посмотрел на мои губы, — мы же не пьяны, — сказал он с каким-то волнением в голосе и тяжёлым выдохом. — А ты не хотел бы попробовать это на трезвую голову? — по-моему, я сказал чушь, но сердце тогда сходило с ума, быстро качая кровь во всём организме, и я просто не мог понять, что вообще происходило в тот момент. — Я? — спросил он, громко сглотнув. — Может… — он положил руки на мою грудь, повернувшись ко мне в фас, и попытался оттолкнуть, — ты сейчас в полубредовом состоянии, ты должен умыться и прийти в нормальное состояние. А ещё поесть и выпить ещё витамины. Они тебе сейчас нужнее всяких поцелуев. — Ты ошибаешься, — резко и твёрдо сказал я, стиснув его ещё крепче. — Тилль, — как-то отрывисто пробормотал он, и я пригнулся к его губам. — Просто ответь: «да» или «нет», — произнёс я, оказавшись за дюйм от его губ. Он слегка приподнял голову и посмотрел мне в глаза. — Да, — ответил он шёпотом, и я прильнул к его губам.        Я не помню, сколько мы так стояли на кухне, но потом, когда он меня раскармливал овсянкой, мы обсуждали, что происходит, и оказалось, что я упал тогда в магазине в обморок, а он притащил меня к себе, попросив помощи своего соседа, который вовремя оказался, на улице рядом с домом. Рихард сказал, что на следующий день у нас была запланирована репетиция, потому что того попросил Якоб, но я, конечно же, забыл. Из-за неё Рихард и вернулся в Германию, но потом попросил Якоба перенести её на неделю вперёд, чтобы за это время он мог вернуть меня в нормальное состояние.        Спустя неделю мы оба отправились в студию, и я чувствовал себя просто прекрасно, хотя Рихарду так и не удалось меня вернуть в прошлый вес, по коей причине, как только я вошёл, все просто замерли, смотря на моё похудевшее лицо и болтающуюся одежду. Они даже не обратили внимания на то, что мы приехали вдвоём, не смотря на прошлую репетицию, почти за месяц до́ этого, когда мы ругались из-за какой-то чепухи, как коты в брачный период.        В самом конце репетиции Якоб попросил Рихарда и меня остаться. Они сидели вдвоём и обсуждали вариации в его соло, что-то писали в нотной тетради. Я лишь сидел поодаль от них и ждал, когда меня позовут, как школьник, разбивший окно и теперь ожидающий наказания, у кабинета директора. Минут через двадцать, или больше, Рихард привстал и поманил меня рукой. Я подошёл, а Рихард отодвинулся в сторону, чтобы засунуть свою гитару в чехол. Якоб начал меня расспрашивать, что случилось, от чего так я испортил себе здоровье, а я понёс ему какой-то бред. Он затем пытался нас с Рихардом помирить, но этого не потребовалось, и мы вдвоём покинули студию. Когда мы шли по коридору, в котором Рихард меня обогнал, я подбежал к нему, приблизился совсем близко, светя ему своей улыбкой как у ребёнка, схватил и притянул к своим губам. Это был по-детски обычный поцелуй и продлился считанные секунды, а потом, когда я отстранился, я увидел, как постепенно его глаза наполняются лютым гневом и смущением. Неожиданно я почувствовал удар справа, но, как я понял, Рихард не хотел мне причинить большие увечья, и удар получился слабым. «Придурок» — прорычал он и быстро направился дальше по коридору и подальше от меня. Он тут же уехал на лифте, а я только чуть позже двинулся за ним, но двери успели закрыться, и я начал вызывать другой лифт. Он медленно шёл на нужный этаж и так же медленно открывался, но затем я залетел внутрь и стал буквально вдавливать почти самую нижнюю кнопку, и двери не сразу, но всё-таки закрылись. Мне показалось, что лифт вообще стоит, но тут он открылся на седьмом этаже и ко мне зашёл какой-то мужчина в чёрном длинном пальто. Он даже не поднял глаза и нажал на первый этаж. Как только мы спустились, я выбежал, немного толкнув его в бок, и, заметив, что машина Рихарда выезжает со стоянки, я начал набирать такси.        Уже, когда подходил к квартире, я заметил, что нижняя губа немного опухла. Видимо от удара я задел её зубами. Я начал звонить в дверь. «Рихард!» — кричал я, а мне в ответ лишь что-то на подобие «пошёл вон». Буквально через десять минут этой ругани дверь открылась, и Рихард отошёл в сторону, намекая, чтобы я забирал свои вещи в виде всё тех же десяти блокнотов и проваливал из его квартиры. Но я захлопнул дверь и вновь поцеловал его, сжав в тиски. Мы тогда первый раз с ним переспали, и, как мне показалось, он был очень после этого смущён, зол и доволен.        В странных отношениях без обязательств, обещаний и всяких сопливых слов о любви мы были полгода, и никто не догадывался об этом. У всех на виду мы были просто друзьями, а наедине друг с другом — сладострастниками. Но в один момент я начал ощущать какую-то тягу к нему, как к свежему воздуху, какую-то сумасшедшую нежность мне хотелось проявлять к нему; а когда я видел его с кем-то обнимающимся или целующимся, меня рвал изнутри гнев. Когда я ему это всё рассказал, он, внимательно выслушав, усмехнулся, покраснел, что кончики его ушей стали багровыми, закурил, а потом, когда так и не докуренная сигарета осталась дотлевать в пепельнице, он взял мою руку, поцеловал пальцы, прижал мою ладонь к своей щеке, заглянув мне в глаза с теплом и каким-то облегчением. Я мгновенно всё понял и поцеловал его в лоб.        Наверное, нас можно было после этого назвать любовниками. Вместо секса мы начали заниматься любовью, вместо часа болтовни, мы могли молча смотреть друг другу в глаза целый день. Мы потеряли счёт времени и, как бы то ни звучало слезливо, но нас закружила любовь. Даже мир вокруг для нас выглядел по-другому, отношение к нему изменилось, и словно другие люди начали на нас смотреть иначе.        Я любил его абсолютно и полностью: каждую мускулу и лишний, как он считал, килограмм, каждую родинку и волосинку, каждую морщинку и седой волос. Я любил его до безумия, и уверен, что это было взаимно. Я знал его тело наизусть, мог его выцарапать ногтями на дереве, изваять в камне, слепить из глины вслепую и не ошибиться ни в одном изгибе. Я знал вкус его губ, я знал вкус его семени, я знал вкус его внутри. Я до сих пор могу вспомнить этот жар, когда вхожу в него; почувствовать его ногти, впивающиеся мне в спину; услышать его стоны, от которых в моих ушах раздавался звон. До сих пор я помню, как брал его то в постели утром, то на кухне, когда он готовил обед; то в клубе ночью, когда умудрялись спрятаться от приставучих девушек и пьяных глаз друзей; то в туалете самолёта, когда мы летели на следующий концерт. Друзья и знакомые делали вид, что ничего не замечают, и я безумно им в этом благодарен.        Но в один день он словно охладел ко мне, начал сторониться, как-то отнекиваться и ускользать, когда я пытался его поцеловать. Я решил подождать, думал, это было временно… какой я был дурак! Стало лишь хуже: он начал себя вести так, словно нас ничего не связывало, он перестал понимать намёки и, когда я задал ему прямой вопрос о том, что происходит между нами, он лишь опустил глаза и тихо назвал моё имя. После следующих слов, меня как будто кольнуло в районе солнечного сплетения, по позвоночнику прошёл холод. Мне показалось, я начал терять сознание, стоя на ногах и смотря на него. Я слегка улыбнулся и посмотрел на него понимающе, а он лишь обнял меня и сказал «спасибо», затем, собрал все свои вещи, которые привозил ко мне когда-то, и уехал.        Моя квартира оказалась полностью пуста. Когда я хожу по ней, эхом слышу собственные шаги. Я тогда опять перестал есть, но теперь не было даже вдохновения. Поэтому восемь пустых альбомов, которые я тогда купил, всё стоят под рабочим столом и их никто не трогал и, по-моему, они покрылись пылью… — Тилль, — вдруг услышал я и повернул голову, — ты почему окно не закрыл? Рихард тут же побежал к извивающейся шторе и закрыл окно. — Ты посмотри, — причитал он, хватая первую попавшуюся тряпку и промокая лужицу от дождя, — уже весь подоконник в воде! А ты почему свет не включил? Темно уже… — он повернулся ко мне и даже в темноте смог увидеть мою улыбку, — опять вдохновения нет?       Я молча опустил глаза, ведь он опять-таки сразу понял, какая у меня проблема. Рихард вздохнул, и я почувствовал на себе его снисходительный взгляд и словно услышал его же мысли: «дурачок, какой же дурачок». Он взял мою чашку: — Давай хотя бы кофе другой принесу. Оно уже холодное… — он направился в кухню, а я буквально на пару мгновений задумался. — Рихард, — у самого выхода он остановился. — Да? — он обернулся и посмотрел на меня, ожидая продолжения моих слов. — Я люблю тебя. — Боже, Тилль, говорил бы ты это не только, когда я меняю тебе кофе. — Прости, старею — забываю, — пожал я плечами. — Ой, старец ты мой, — он послал мне воздушный поцелуй и скрылся.        Всё же хорошо, что тогда, спустя пару дней он пришёл ко мне, когда был такой же ливень, когда дул сильнейший ветер, и с порога, с заплаканными глазами он бросился ко мне на шею, начал расцеловывать лицо и шептать слово «прости»; что из гордости, хоть и допустив в свою голову мысль о том, что меня используют как игрушку, я всё-таки не оттолкнул его, а наоборот втянул в квартиру, напоил горячим чаем и согрел. Видимо, я сделал всё правильно.