Of the night

Уходя, Куромаку погасил свет и оставил ключи под ковриком. У него сегодня много работы. По весне все криминальные элементы будто срываются с цепи. Хотя какая уж там весна… Днём жарко, деревья стоят в пышной царственной зелени. Но по ночам холодно. Всё ещё жутко холодно. И за это цепляться проще, устало прикрывая глаза и питаясь концентрированной полуправдой, средоточием всех надежд. По ночам всегда прохладно. Особенно когда смотришь на очередное тело. Девушка лет двадцати. Привалилась к дивану. Руки в крови. Положив руку на волосы, Куромаку осторожно наклоняет голову – дырка в затылке, ожидаемо. Тёмное на белых прядях. Пистолет валяется тут же, но самоубийство – слишком уж очевидно. На месте убийцы комиссар тоже оставил бы его именно здесь. И, разумеется, стёр бы перед этим отпечатки. Но бывают же дураки… - На анализ, - коротко распоряжается. Мягкие, всё ещё тёплые, белые пряди. Так неохота убирать с них ладонь. Но дела не ждут. Куромаку поднимается в полный рост и шагает к своей машине, твёрдо, уверено. Походка – часть образа. Допусти он хоть раз сомнение, споткнись, замедли темп ходьбы, ему бы не доверяли так безоговорочно, его бы не опасались так сильно. То, чего уж точно нельзя допустить. Рядом с наскоро накинутой жёлтой лентой пасётся толпа молодых людей. Девушки с крашеными чёлками, парни с пирсингом. Как глубоководные рыбы, привлечённые светом. Глянцевито мелькают огоньки мигалок у них в глазах, на влажных белках. Вряд ли они были знакомы с убитой – слишком уж по-домашнему она выглядела. В бежевом простом платьице, лицо без следов косметики… Хорошая девочка. Такие не бродят по ночам и не впускают в дом незнакомцев. Но что-то же пошло не так. Коротким нервным жестом Куромаку подманивает к себе одного из следующих за ним помощников и машет рукой на плавающих вдоль ограждения ребят. - Допроси. Если ничего не добьёшься, разгони. Короткие, отточенные годами фразы. Ни грамма эмоций. Холодность настолько выверена, что даже внутри уже ничего не сжимается, как в ранние годы. Если хочешь помочь, грудную клетку лучше держать пустой и просторной. Сосредоточь всего себя в голове. Добейся результатов. Найди виновных. Ты не вытрешь слёзы матери и не похлопаешь по плечу отца, но подаришь им покой и справедливость. Единственное, что действительно имеет цену в такой ситуации. Следующий – парнишка разве что чуть постарше, плавающий лицом вниз в бассейне на заднем дворе одного из огромных богатых домов на улице с самой лучшей в городе репутацией. Хозяин даже не вышел встретить полицию. Отсиживается за закрытыми дверями, делая вид, что окружающего мира не существует. Некоторые из таких держат в руках даже больше власти, чем кажется. Кто знает, может, убитый как раз ему и не угодил. Его глаза распахнуты широко, пустые, как у рыбы. Ловят свет уличных фонарей. Слишком уж удивлённое выражение. Может, был под кайфом, когда это случилось? Был ли он убит здесь, или тело привезли из какого-то другого места? Куромаку мысленно ставит галочки, изучая внешность. Ничего нельзя упустить. Посланный им на переговоры с богачом помощник возвращается, толком ничего не добившись. Только передаёт, что труп необходимо тотчас убрать. Как – неважно. Никогда им не важно. Скрипнув зубами в знак высочайшего раздражения, Куромаку вымещает свою злость на сотрудниках, посылая их за чёрным мешком чуть более громким приказным тоном, чем следовало бы. Слушаются, тем не менее, беспрекословно. Боятся. Уважают. Ненавидят. Всё одно. Бледные губы широко распахнуты. В крике, возможно. Несколько мгновений комиссар проводит, склонившись над самым лицом убитого. Его обманчивая неподвижность завораживает. У мёртвых редко бывают столь живо выражающие эмоции лица. Кажется, того и гляди зашлёпает своими мокрыми ресницами. Куда как спокойнее, когда полиэтилен укрывает его с головы до пят. Дальше – небольшая стычка в круглосуточном торговом центре. Так, на закуску. Никто серьёзно не пострадал, а Куромаку просто оказался ближе всех патрульных. Ехал купить себе перекусить, но наткнулся на выпачканные в крови и ненависти лица. У одного из подонков обнаруживается пистолет и отсутствие лицензии (по крайней мере, при нём). Есть она или нет, он почти пустил оружие в ход. Стоит разбирательств. Оставив самого толкового из резко поредевшей за ночь толпы помощников за главного, Куромаку отлучается слегка привести себя в порядок. Есть больше не хочется. Совсем. Из зеркала на него смотрит усталый и уже далеко не такой молодой, как хотелось бы, человек, мешки под глазами которого похожи на чёрные дыры. Стаканчик с кофе это, конечно, не исправит, но сил вернёт. Зеркала лгут. Проще в них не смотреть вовсе. Вместо этого Куромаку открывает кран на полную и суёт голову под ледяную воду. Помогает привести мысли в порядок и немного взбодриться. Ночь уже подходит к концу. Авось и не придётся сегодня закрывать глаза и видеть под сомкнутыми веками лица мертвецов. Вот она – настоящая награда за верную службу этому огромному, беспощадному, многопалому городу: благословенная бессонница. Последнее дело на сегодня – засвидетельствовать самоубийство. Просто заскочить по пути. Все громкие дела уже пошли по рукам, засуетилась бессонная машина расследований. Для Куромаку пока работы нет. Ему надо ждать, пока соберут доказательства и досье, предоставят факты… Иметь много подчинённых – хорошо, но скучно. Самому идти по следу и чуть не падать от усталости, разумеется, куда занимательнее. В тёмной квартире закрыты шторы в каждой из комнат, а одежда навалена по углам, будто девушка собиралась куда-то ехать. Может, так оно и было. Никогда не знаешь, каким боком повернётся к тебе жизнь. Тело раскинулось по кровати, жёлтые кудряшки на белой подушке, ну точно спящая красавица. С пустой баночкой из-под таблеток в руке. Куромаку на всякий случай проверяет пульс – пальцы скользят по леденеющей руке и обхватывают маленькое, будто кукольное, запястье. Красивая девочка. Беззащитная. Мёртвая. Подозревать неладное привычно, но к этому случаю даже не придерёшься – дверь была заперта изнутри и взломана полицейскими по просьбе волнующейся соседки, слышавшей сквозь тонкие стены плач и вопли. Предсмертная записка наличествует. Всё как надо. Умница. Куромаку убирает волосы с угрюмо-торжественного заплаканного лица и возвращается к машине, чтобы проделать долгий путь на другой конец города, в свою скромную квартирку в битой временем многоэтажке. Сквозь ярко освещённые туннели, по пестрящим предупредительными знаками пустынным улицам… Когда комиссар паркуется, край неба уже понемногу светлеет. Интересно, сколько часов осталось до того, как раздастся звонок, призывающий покинуть постель и направиться в участок? Ключа нет под ковриком. Ожидаемо. Куромаку толкает дверь, и она послушно открывается, пропуская в тёмный коридор. Он – первый за ночь – не вызывает тревоги. Знаком до последней чёрточки. Ботинки поставить в угол коврика, пальто – на вешалку и в шкаф. Всё привычно, всё аккуратно. Наскоро смыть с себя тревоги и проследовать в спальню. Пик не спит. Должно быть, проснулся, когда хлопнула входная дверь. Взгляд, тем не менее, заспанный, уютный. Уютный, даже если его обладатель сам того не желает и пахнет порохом, терпким дымом. Снимая тапочки, Куромаку присаживается на край кровати. Нарушать молчание ему не хочется. После такой ночи он, будь его воля, вообще во веки веков не раскрывал бы рта. Утомляет. Должно быть, понимая это, мафиози заговаривает первым. - Ты обещал, что сегодня мы побудем вместе. Без упрёка, но и без жалости. - Планы изменились. Без вызова, но и без сожаления. - Хочешь сказать, ты изменил планы. Даже без вопроса. - Да. Именно это я и имею в виду. В темноте Пик нашаривает его ладонь. Податливую, но неподвижную. В который раз Куромаку не идёт ему навстречу. Не потому что не хочет. Скорее между двумя руками встают отпечатки застывших лиц. - Было бы лучше, если бы это был сарказм, - замечает босс мафии с внешним равнодушием, потягиваясь. – Бесполезно пытаться с тобой бороться. Как и считать, который раз ты уже опаздываешь. Ты прекрасно знаешь всё, что я хочу сказать, как и то, скольких усилий мне стоило выбраться сегодня незамеченным. Если ты не хочешь этого, ты должен просто сказать. Устало и сердито смыкаются веки. Куромаку трёт их. Первое за день проявление эмоций – растерянные интонации в голосе. Мир не увидит его встревоженным, но Пику, пожалуй, можно. - Я хочу, ты знаешь, что я хочу. Просто… - осторожный взгляд глаза в глаза. – Твои парни работали сегодня ночью? Сколько из этих трупов на твоей совести? Всевластный и неукротимый. Залитый кровью по шею. Ни черта он таким не выглядит – просто сонным, встрёпанным и – теперь – напряжённым. Пика хочется обнять, а не винить. Забыть обо всём увиденном сегодня, как о дурном сне. Но некоторые кошмары необходимо помнить. - Меньше знаешь – крепче спишь, - слова он тоже подбирает осторожно. Все их взаимоотношения построены на взаимном опасении, вкрадчивом изучении и лёгком касании. Ничего тяжёлого и крепкого. Пух от одуванчика – цена каждому признанию в любви, произнесённому в забытьи. - А у меня и так бессонница, - Куромаку устало опрокидывается на спину, вжимаясь макушкой в чужой живот. Он знает, что от Пика ничего не добьётся. Они не выдают своих. Они ходят по краю. Слишком тесно повязаны, чтобы разойтись совсем, но разделены слишком большим количеством преград для чего-то настолько обыденно-человеческого, как любовь. Противники такого масштаба должны быть богами, не иначе. Боги не знают жалости, нежности и любви. Особенно когда каждый из них – главная цель другого. - Ты не хочешь прекращать это, - коронный Пиков приём. Утверждение с почти неуловимой ноткой сомнения. Позволь своим подчинённым самим покаяться во всех смертных грехах, пока ещё не поздно. Куромаку таким не пользуется и такому не поддаётся. - Ты тоже. И мы оба знаем, что другого выхода у нас нет. Плотно сжатые губы и убитые глаза. Молчание – знак согласия, вот и всё. Ночь, раненная новым днём, ритмично пульсируя и сжимаясь, до поры уползает в своё логово, оставляя на небе кровавые полосы и разводы. Дремота наваливается незаметно, пока Куромаку слушает чужое тяжёлое дыхание, говорящее красноречивее слов. И, принимая её, как благодать, он искренне надеется, что, проснувшись от звонка телефона, уже не застанет Пика рядом с собой. Они сойдутся лицом к лицу уже очень и очень скоро снова, но в гуще драки или в тёмных переулках с битым стеклом это его лицо уж точно не будет казаться настолько беспощадно родным и любимым, таким, от которого невозможно удалиться. Город нуждается в Куромаку. Куромаку нуждается в городе. Эта взаимная связь гораздо прочнее, чем с Пиком. По крайней мере, в это нужно верить, чтобы не задохнуться иррациональным и не поддающимся укрощению чувством вины перед самим собой и перед человеком, которого он любит.