Turn off the shyness

Быть супергероем нелегко. Уж кто-кто, а Америка знает об этом не понаслышке. Как бы то ни было, ещё труднее – быть супергероем для того, кто не видит тебя в этой роли, кто не доверяет каждому из твоих вроде бы благородных стремлений. Не потому, что злой такой. Просто, наверное, знает тебя лучше всех. Приходится стараться в два раза тщательнее и всегда быть там, где тебе стоило бы быть. Выжимать из себя все соки. Самым лучшим… по крайней мере, казаться. - Сегодня у нас ужин в ресторане, - звучит в трубке спокойный голос России с вежливой ноткой сомнения. Слишком уж часто за последние дни рушились планы и переносилось это мероприятие. – Не то чтобы я очень хотел туда идти, если ты понимаешь, о чём я, - конечно, они предпочитают валяться рядышком на диване, никакие после очередной рабочей недели. Когда Иван в первый раз услышал о планах своего любимого (врага), он даже оскорбился не на шутку, полагая, что его готовку критикуют таким изящным способом. Но Альфред всё же сумел донести до него, что эта игра в типичную парочку с банальной романтикой и истрёпанными мелодрамами сценами и вправду имеет для него значение. Хочется же время от времени считать себя идеальным. Всем хочется. - Тем не менее, в этот раз я, так уж и быть, сделаю тебе приятное, - продолжает разоряться голос в трубке. – Билеты куплены. Я вот-вот направлюсь в аэропорт. Точно всё в порядке? Мне кажется, ты как-то странно молчалив сегодня. Мелкими-мелкими шажками, чтобы, не приведи Господь, не усилить головную боль, и без того невыносимую, Джонс продвигается в сторону ванной, где снова забыл таблетки на полочке у зеркала. Таблетки и виски на донышке в пузатой бутылке, чтобы запить. Не являясь фанатом алкоголя, он не мог не заметить, что так обезболивающий эффект сильнее и длительнее. Ненамного, но за что-то же надо цепляться, хоть за мифическую надежду. Едва уловив в последней фразе вопросительные интонации, Америка хрипит в трубку, вцепляясь крепче, чтобы телефон не выскользнул из вспотевшей ладони: - Всё в лучшем виде, солнышко. Буду ждать тебя. Брагинского словами, разумеется, не обманешь. Они слишком хорошо друг друга изучили, ориентируются, скорее, по несказанному – дрожащим ноткам в голосе, едва уловимой, но похожей на каменную маску, отгораживающую от мира, боли в чертах лица, неуверенным прикосновениям. (Если бы только были рядом…) - С тобой что-то точно не так, чёрт подери. Раз не можешь, так и скажи. Я не обижусь. - Я могу, - получается, наверное, слишком надрывно – Альфред в кои-то веки добирается до ванной и повисает на стиральной машинке, как на старом товарище, почти с блаженством ощущая, как впиваются куда-то под рёбра тупые углы. – Просто сейчас немного занят, не обращай внимания. Целую. До встречи. Отключает почти автоматически, не задумываясь о том, что даже не выслушал ответ, и сползает по блаженно-холодной поверхности, по пути хватая заветную баночку и вцепляясь вспотевшей ладонью в мутное толстое стекло. Белая металлическая стенка, которой он едва касается затылком, кажется гораздо белее льдов Антарктиды, хоть хвалебную оду ей пой. Положив маленькое горькое на язык, Джонс запивает прямо из горла – жажда душит невыносимо, во рту будто разверзлась Геенна со всеми её кричащими грешниками. Мигрени появились после «воцарения» Трампа – не сразу, но неуклонно, наращивая частоту и силу, будто снежная лавина. И так же от них нет спасения. Возможно, головная боль каждый раз возникает так резко из ниоткуда из-за всё новых скандалов, стольких противоречий, бурлящих и кипящих в нём, среди его людей? Это бы многое объяснило. Например, то, почему от присутствия России головная боль только усиливается. Америка только хотел быть с ним. Хотел и всё. Так сильно, что плюнул на всё остальное. Теперь, стало быть, расплачивается. Перед глазами мутнеет, плывёт – а потом мир вдруг обретает такую резкость, что аж глазами больно. Будто кто-то сжимает и отпускает огроменную пружину в голове. Если хорошенько прислушаться, можно услышать людские крики. Там, в черепушке. Музыка иногда их перекрывает, но обычно только усиливает страдания. Остаётся терпеть, сжав зубы. Это цена за счастье? За Россию и за возможность быть к нему ближе – не как люди, но всё же лучше, чем странам обычно доводится. За серьёзность намерений и курс на сближение. За то, что ни один испепеляющий взгляд Артура не собьёт с пути. Если боль – плата за всё это, то, помилуйте, Альфред жаждет боли. Он поднимет голову вверх и закричит: «Ещё!». Ведь его Иван мог бы стоить много, много большего. По крайней мере, такие мысли придают смелости. Сжатие пружины в голове постепенно ослабевает. Наверное, этому способствует холодная плитка пола, на которую Джонс сполз совсем и свернулся жалким калачиком. Его даже бьёт ознобом слегка. Сейчас бы лечь на кровать, укутаться в одеяло и тихо ждать, пока пройдёт совсем. Но Брагинский будет здесь всего через несколько часов – ненадолго оставался с неофициальным визитом (в гостях) у Канады. Надо приводить себя в порядок и готовиться к важному-важному вечеру. И не думать о том, что чёрт бы его побрал. * Впрочем, всё проходит не так уж плохо. Россия в кои-то веки меняет язвительность на что-то вроде даже нежности и всё время пытается ненавязчиво узнать, что же это такое сегодня было. Америка не столь изящно, но, в целом, неплохо уходит от этих осторожных закидываний удочки и ковыряется в салате, не чувствуя никакого аппетита. К еде. Сказать по правде, от одного вида Ивана напротив лучше становится заметно. С куда большим удовольствием можно было бы отужинать этими обиженно надувшимися губами… но это позже, вечером. Ласки на людях Брагинский консервативно не одобряет. - Ты позвал меня в самый дорогой ресторан, чтобы не проглотить ни кусочка? – осведомляется он, когда они, расплатившись, выходят на воздух. – Только не говори, что это так сильно вдарило по твоему бюджету. Не поверю. - Нет, мы были здесь, чтобы я мог увидеть, как ты официально пользуешься третьей вилкой слева и самым маленьким ножичком из предоставленных. Без понятия, что это значит по этикету, но ты так ловко с ними управлялся, выглядело почти сексуально. Будешь ли так же хорош в постели, как за официальным ужином? - Вот теперь я тебя узнаю, впервые за вечер, - с нотками облегчения смеётся Россия, чуть сильнее, чем следовало бы, хлопая по плечу. – Подростковые всплески гормонов, я не скучал. - Может быть, я не съел много, но по тебе я, поверь мне, изголодался, - подмигивает Альфред, усугубляя эффект сказанного прежде и теперь. Сказать по правде, его слегка подташнивает. Сложно понять, новый ли это приступ головной боли готовится заставить его кататься по полу, или это просто мимолётное ощущение, не достойное малейших подозрений. За последние дни Джонс привык надеяться на худшее. Но ни грамма колебаний он не выказывает. Он – супергерой, а Иван – первый из тех, кого надо в этом убедить. - Пойдём, я покажу тебе кое-что завораживающее. * …Паче всех чаяний, Брагинский действительно выглядит восхищённым, хоть и старается это скрыть не менее тщательно, чем Джонс – свою болезнь. Прячет губы в вечный шарф, чтобы не дрогнули ненароком. Но интонации, знаки и прикосновения, помните? Глаза широко распахнуты, и так и вздрагивает, замечтавшийся, когда спутник мягко кладёт руку ему на плечо. - Кладбище металлолома? - Тебе нравится, ну же, ну! - Меня так просто не купишь, - скрывает улыбку на губах шарфом, но с улыбкой в глазах всё далеко не так просто. Америка – не фанат рассматривания мелких деталей, он предпочитает всякие колоссальные штуки типа ракет и самолётов, однако с Брагинским и не такое готов выучить. - А если я скажу, что сторож отлучился до утра и мы можем облазить все эти машины? Я почти уверен, что часть из них всё ещё заводится. А парочку даже можно угнать, если захотеть и постараться. Ну, каков твой ответ? Россия любит разрушать – но любит и строить из пепла, из ничего. Как и сам Альфред. Они схожи куда больше, чем можно подумать, на самом деле. - Так какого чёрта мы ждём? Под сиреневыми небесами две тени с тихим смехом перемахивают через забор. Обычно старые тачки – печальное зрелище. Кажется, в каждой из них ещё осталось что-то от прошлых хозяев – неуловимый отпечаток, который не смыть никакой дезинфекцией. Некоторые из машин, кроме того, имеют пятна крови на сидениях или ковриках в ногах – после аварий со смертельным исходом железо тоже обычно свозят сюда. Это место может по-настоящему испугать, днём от него скорее захочется держаться подальше. Но ночью и с Иваном… Темнота проводит над вещами свои колдовские опыты. Дверцы распахнуты почти призывно. Тихо поскрипывая, старые жестянки на колёсах ждут своих, возможно, последних гостей. Хотя вот в этом как раз можно усомниться – своим появлением воплощения вспугивают несколько стаек подростков. Будто бледные ночные рыбёшки, плывущие прочь от света фонаря, они растворяются между полуразрушенных остовов. Одиночество – вполне себе приятная штука, если оно вдвоём. Брагинскому всё любопытно и везде хочется сунуться. Он исследует бардачки и заглядывает под коврики, находя старые фотографии, упаковки давно высохших влажных салфеток и презервативы, выпущенные ещё в прошлом веке. Ощупывает сидения на предмет дырок, проковырянных скучающими детьми во время долгих поездок. Вслух сочиняет истории о том, кто мог бы быть в этой машине счастлив или не очень. Если Джонс дополняет, они смеются вместе. Такие ещё дети… И на что бы это мог он променять? В такие моменты – страшно так, что аж душит, - кажется: ни на что. Ни на свой народ, ни на жизнь свою. Здесь она – его жизнь. В этой увлечённо болтающей тени – совсем не такой настороженной, хмурой и сосредоточенной, как на свету. Ночью всё другое – и хочется верить, что эта отчаянная, беззащитная влюблённость тоже не более чем подделка, вся фальшь которой обнажится с рассветом. Хочется, да не можется. В плохие ночи Америка обещает это себе уже гораздо дольше века. Найдя машину попросторнее, с достаточно широким задним сидением, он затаскивает Россию внутрь, не слушая вялых возражений. В окрестностях Вашингтона тепло не по-весеннему – даже в сумерках плюс шестнадцать, и дверь плотно затворять не надо. Да и не поместились бы они так. Что до прячущихся по остальным железякам подростков – будто они заняты чем-то другим. В салоне резко пахнет чужим присутствием, давно стихшими голосами и стёршимися лицами. Тесно, да, но от этой тесноты ещё более сладостно – когда кое-как разведённые колени Ивана касаются лба Альфреда и, в конце концов, несмотря на жаркие возражения, приходится закинуть их себе на плечи (давняя мечта). Тесно – и от того даже в едва подсвеченной тусклым неоном на окраинах неба темноте можно легко уловить каждую мелкую чёрточку лица напротив и даже то, как наигранное ворчание сменяется нежностью, упоением, покоем. Им быстро становится жарко, но теснота в соприкосновении влажных тел – тоже необходимая, как воздух, и оттого совершенно не мешающая. Закончив, они кое-как придвигают передние сидения скрипящим механизмом и бочком укладываются рядом на заднем сидении. Ноги, разумеется, торчат на улицу. Нелепо, наверное, выглядит. Две огромные страны, занимающие значимую роль на мировой арене, трахаются в полуразвалившейся машине, как подростки, которые не хотят быть застуканными. Но доля истины в этом есть. Но сквозь битый ржавчиной потолок едва просвечивают крупные здесь, в темноте, звёзды, и Джонсу не хочется помнить о мигренях, о неудачах, об обычной далёкости. Есть только здесь и сейчас. Оглянёшься назад или посмотришь вперёд – всё одно умрёшь. - Если бы я признался тебе в любви, ты бы поверил? - Ни за что на свете, - смеётся, ероша свои взмокшие серебристые пряди, теперь постепенно подсыхающие на сквозняке. - А если прямо здесь и сейчас? Брагинский недолго молчит, думая. Их полуобнажённые тела соприкасаются практически всем, чем только возможно, и звезда в небесах смотрит холодным стеклянным глазом – только посмей соврать. В машине пахнет застарело бензином, выхлопом и дорожной пылью. Америка боится того, что прямо снова начнёт болеть голова, больше, чем всего на свете разом. Ему слишком хорошо. Слишком хорошо, о звёзды, ну не отбирайте же этот жалкий, яркий, живой момент, один из немногих, что выдаются странам раз в тысячу лет, ненадолго и под расчёт. Когда угодно, только не сейчас. - Разве что если скажешь шёпотом. Ни секунды не медля, Альфред тянется к его уху через сумятицу стиснутых тел. Что он говорит, мы знать не можем и не должны – некоторые вещи имеют более разрушительный эффект, чем сотня ядерных бомб, сброшенных прямо на твоё сердце. Что бы там Джонс ни шептал, позже он наверняка подумает, что, слышь это кто-нибудь, кроме России, можно было бы смело самоустраняться или начинать Третью Мировую. Будет неловко, стеснительно, но очень сладко вспоминать. Когда он отстраняется, глаза Ивана сверкают ещё ярче в темноте. - Верю, - лёгкими поцелуями покрывает подвернувшийся под губы висок. – И я тоже люблю тебя, так люблю тебя, я люблю… Перескакивая с английского на русский и обратно, пока Америка не находит ощупью, куда его крепче поцеловать. Рассвет близится, с ним расставание – но разве хочется об этом думать в самый тёмный ночной час? В мятой ржавой жестянке, в её душной душистой темноте пахнет выхлопом, чужими людьми и звёздами. И любовью. Обязательно, всенепременно любовью. Ею – прежде всего. *** - Прости, я не смогу сегодня встретиться с тобой. Плевать уже на чёртовы интонации – хоть бы слова произнести более-менее чётко. Альфреду кажется, по его голове кто-то водит раскалённым металлическим прутом, иногда протыкая череп. Редко когда, признаться, он испытывал такую боль. Перед глазами всё темнеет, и свидание с Россией сегодня, как назло. Они пару недель не виделись, соскучиться успели страшно… - Ал? – голос в трубке звучит неожиданно робко, но Джонс этого не улавливает. Он тупо повторяет: - Не смогу. Прости. Выть хочется – волком. И не факт, что справиться одному. В крайнем случае, можно вызвонить Англию – этот поворчит, но приедет. Не бросит же одного. Только бы не перед Иваном по полу кататься. Америка – супергерой, должен быть, ну хотя бы для того, кто ему действительно дорог, хотя бы для самого себя. Пусть у него снова мигрени дикие, невезение, проблемы с народом… Брагинского всё это не должно коснуться. Никогда. Слабость непростительна. - Но я уже почти у порога твоего дома! Должно быть, раскалённый прут на время отводят от головы, чтобы нагреть по новой. По крайней мере, Альфред вдруг начинает различать слова. И – пугается. Сильнее, гораздо сильнее, чем боли. - Не вздумай зайти! – судорожно выталкивает воздух из лёгких. – Я очень занят! Я сейчас вообще не дома! - Но в окне горит свет. В голосе России – ледяные и, более того, высасывающие тепло, бетонные блоки. Это ладно. Это ерунда. Потом можно извиниться, ещё, и ещё, хоть до бесконечности, подобрать нужный ключик к этому сердцу, как делалось до того тысячу раз. Но Джонс не должен быть слабым. Он же не человек. Он страна. Он сверхдержава. Он – вечно юное божество, которое не знает, что такое боль и отчаяние, пылает, как факел во тьме. Возможно, именно этим он Ивана и привлекает. Что останется, если это исчезнет? Проверять не хочется. - Не заходи! – практически умоляет, стонет раненной птицей, чувствуя, как вновь возвращается боль. Свернувшись всё тем же калачиком на всё том же холодном полу всё той же ванной, слабыми руками прижимает к себе телефон снова и снова, всё тише, повторяя: - Не заходи… Чёрт его знает, что делать в таких ситуациях. Артур никогда его не учил. Десять таблеток и полбутылки виски должны были вырубить его уже очень давно, но Америка всё ещё здесь и чувствует, что налажал так сильно, как ещё никогда в жизни. Может быть, Брагинский появится на пороге прямо сейчас, а может быть, он разозлился и ушёл, даже не попытавшись выяснить, что не так… и это почему-то звучит ещё хуже. Но сверхдержавы не нуждаются в жалости. Прижимая к себе телефон, как последнюю надежду, и скрючиваясь от боли, Альфред не замечает и не понимает, как «не заходи» превращается в «не уходи». - Джонс, - слегка повернув голову, он видит, что Россия действительно стоит на входе в ванную, и на лице его такой калейдоскоп эмоций, который дай бог увидеть раз в полвека. Несомненно, орлиный взгляд подмечает всё: пустую бутылку, пустой пузырёк с сильным обезболивающим. Человек от такой львиной дозы, наверное, уже давно коньки бы отбросил. Америка – здесь. И ему так больно. Впрочем, как обычно, легче от одного взгляда на это лицо. - Какого чёрта… - и удивление, и тревога, даже что-то вроде страха (за него!). Будь Альфред в чуть более адекватном состоянии, он бы обязательно смотрел и запоминал эти выражения до самой последней чёрточки. Но всё, что может сейчас - только выдохнуть, обиженно, оправдываясь: - Не хотелось, чтобы ты видел меня таким… жалким. И склизкая от пота и боли дрожащая усмешечка, медленно перерастающая в тихий несдержанный стон. Иван по полу будто скользит, не идёт. Раз – и он уже рядом. Осторожно и бережно подхватывает на руки, слегка шатаясь под тяжестью ноши. Джонс помнит, что ему надо вырваться, надо быть самостоятельным, надо… Так хорошо и уютно, господи. Даже боль, кажется, отступает ещё немного. И веки мгновенно смыкает блаженная чернота, не давая времени сожалеть. *** Когда Америка открывает глаза, свет – первое, что он замечает. Ровный, слабый и пыльный, просачивается сквозь склеившиеся ресницы. Возможно, за окном облачно. Или сумрачно. Боли нет, и это так странно, что почти пугающе. Непривычно. За последние недели обязательно хоть немного, но мутило. Возможно, это вернётся, если полностью проснуться и открыть глаза. Поэтому Альфред позволяет себе ещё ненадолго спрятаться за закрытыми веками. Следующее, что он замечает, - спать не хочется. Это тоже странно, ведь у него частенько не получалось уснуть крепко. Перебивался дрёмой по два-три часа в день. Страны гораздо выносливее, чем люди, но предел есть и у них – Джонс был на грани. Однако, видимо, он действительно долго был в отключке, раз чувствует себя таким отдохнувшим. И он в кровати. Не на плиточном полу в ванной. Не где-нибудь в коридоре, отключившийся в попытках доползти до спальни. Стало быть, Россия. Глаза распахиваются резко и широко, как у куклы. Вот же он. Тут. Не уехал и не оставил. Спит сидя, упав лицом на край кровати. Выглядит не менее уставшим, чем был сам Америка, - под глазами заметно чёрное, волосы растрепались, выражение лица до крайности угрюмое. Не та сиреневая лёгкая тень, лазившая по старым машинам, нет, совсем. Они будто два брата-близнеца, внутреннее и наружное. Но, глядя на одного, нельзя тосковать по другому. Возможно, Иван так хмур, потому что даже во сне не прекращает беспокоиться. За Альфреда. От нежности щекотно и колко щемит в груди. Он слегка поднимается на подушке, выбирая угол обзора получше, чтобы рассмотреть каждую чёрточку этого лица, как в первый раз, но Брагинского будит даже такой тихий шорох. Резко вздёргивает голову, мутным сонным взглядом озираясь вокруг. Увидев, что Джонс очнулся, легко-легко, почти незаметно приподнимает уголки губ в улыбке. И – тут же – мрачнеет. Протирает глаза ладонью и, подперев ею лохматую голову, принимается сверлить Америку тяжёлым взглядом. Разумеется, это нервирует. И ежу понятно, что от него чего-то ждут, но чего именно? Даже думать не хочется, что объяснений. Хочется спрятаться под одеяло, как нашкодивший ребёнок, чтобы никто не мог достать и отругать, но всё равно всенепременно оставался рядом. Увы, Альфред – сверхдержава. И, как он считает, он такой взгляд не заслужил. Мог бы контролировать свои обмороки и приступы мигрени – другое дело. Однако всё равно неуютно. - Эмм… привет, - самому странно, как робко начинает. Россия молчит в ответ. - Прости за… - ненадолго замирает, понимая, что сказать «вчерашнее» вряд ли будет уместно. Он ведь даже не знает, сколько тут провалялся. – Прости за то, что было, - определяется, и голос становится чуть уверенней. – Я честно не хотел, чтобы так вышло, и просил тебя не заходить. Сожалею, что доставил тебе столько хлопот. Глупо звучит. Сухо. Официально. Пусто. Будто действительно просто коллеги, да ещё и не в самых хороших отношениях. Джонс тут же начинает ненавидеть самого себя за эти слова. Надо было подобрать что-то другое, надо было… Но в голове со сна пусто, тихо и серо. Как экран телевизора с помехами. Сказать это – всё же лучше, чем совсем ничего. Но Иван продолжает молчать, и напряжение нарастает. Взгляд как каменный, монолитный. Прямо в глаза, без намёка на эмоции или нервы. Молчание похоже на одеяло, которое накинули тебе на голову в попытках тебя им задушить. Америка, предсказуемо, не выдерживает его первым. - Ответь хоть что-нибудь! С тяжёлым вздохом Брагинский распрямляет спину и потягивается. Садится прямо на стуле, ровно, как по линеечке. Ясно же, что нагнетает, время тянет. Альфред против воли начинает беситься, но и это чувство тут же унимается в нём, стоит только вновь столкнуться двум взглядам. Усталым, злым и непонимающим. До боли похожим. - Какого чёрта ты ничего не говорил мне об этом? Чего ты хотел этим добиться? – предложения резкие, отрывистые. Должно быть, Россия уже много раз прокрутил их в своей голове. Жалости ни на грамм. Джонс молчит, подбирая слова. – Я уверен, что такое случилось с тобой не в первый раз. Тем не менее, ты почему-то скрывал от меня это. Так какого чёрта? - В первый раз, - тянет Америка, позёвывая. И, пристально глядя в металлическую сирень, заканчивает. – В первый раз настолько сильно. До этого я ещё никогда не терял сознание. - Джонс, - в знак высочайшего раздражения Иван выплёвывает его фамилию. Не ласковое прозвище и даже не просто имя. Не усидев на стуле, встаёт, высится монолитной громадой тёмного, скрытым в тени утёсом. Руки за спину заложил. – Мы состоим в отношениях, - жалит каждым словом. – Я имею право знать, что с тобой не так. Это сладкое, сладкое чувство – осознание чужого беспокойства. Душной, злой, сердечной тревогой пропитан воздух. Втягивать её в себя – блаженство. Не по-взрослому, не так, как сверхдержавам должно, но после мучительных дней наедине с мигренями Альфред позволяет себе этим упиваться. - А я имею право хотеть уберечь тебя от всего неприятного. Если у меня неудачи и головные боли, я не желаю, чтобы это тебя касалось. Тебе и без меня проблем хватает, - негромко, но так, как мог бы кричать. Решительно. Он уже не маленький мальчик и способен на взрослые поступки. Стал бы Брагинский так отчитывать страну одного с ним возраста или ещё более древнюю? Неправильная, чрезмерно горькая мысль. - Решил поиграть в супергероя? – слишком точно он всё определяет, слишком хорошо они знают друг друга, насквозь. От этого риторического вопроса почти физически больно, кажется. Пытаясь спастись от этого, Америка скалится: - А что, не вышло? Россия выглядит так, будто ему только что отвесили пощёчину. - Что ты чувствовал, когда видел меня в девяностые? – зло усмехается. – Потом, когда торжество подспало. Альфред чётко понимает, что от него хотят услышать. - Это другое! – возмущается громко. – Я сам, своими руками, довёл тебя до такого состояния. Тут даже сравнивать нельзя. - А я что должен думать, - Иван уже почти рычит, - когда чем чаще мы стали встречаться, тем чаще ты просил отложить свидание? Это ведь из-за головных болей, да? Они усиливаются рядом со мной? – даже и сказать нечего. И отрицать бесполезно – уверенность в голосе слишком сильна. Брагинский явно многое успел передумать, пока тут сидел. Джонсу остаётся лишь покаянно молчать. – Придурок. Устало опускается на стул, пряча лицо в ладонях. Кажется, он очень устал. Кажется, он действительно сильно беспокоится и переживает. Это так… непривычно, от такой заботы Америка успел отвыкнуть со времён войны за независимость. Ему внезапно становится жутко неуютно из-за того, что он заставил Россию так волноваться. Все эти подозрения кажутся глупыми теперь… - Прости, - робко касается чужого плеча, не особо зная, что сказать. – Я не подумал об этом. И я правда просто хотел тебя уберечь. Иван убирает ладони от лица не сразу. Кладёт на одеяло, твёрдо и с силой. Пальцы подрагивают, будто хотят сжаться в кулак. Губы поджаты. Глядя на это окаменевшее лицо, Альфред хочет повторять «прости», пока не начнёт заплетаться язык, но отчего-то молчит. - Я люблю тебя, - глухо подводит итог Брагинский, будто роняет камень. Джонс аж вздрагивает от того, как неколебимо это звучит от обычно скупого на нежности партнёра. – Я на равных с тобой, я тоже воплощение страны, я не хрупкая маленькая девочка, ничего на свете не знающая и поющая песни с птичками. Меня нельзя уберечь от тревог. И я хочу знать, что с тобой всё в порядке, что ты отменяешь свидание просто потому, что не можешь, а не из-за того, что глотаешь таблетки и корчишься в агонии. Я хочу заботиться о тебе, если тебе плохо. Хочу быть уверенным, что ты в порядке, когда меня нет рядом. Поверь, так мне будет гораздо легче, чем если я вообще ни о чём не буду знать, - помолчав, он добавляет тихо. – Я думал, что ты мне изменяешь. У Америки нет правильных слов, чтобы их сказать. Вместо этого, он берёт Россию за руку – стискивает до боли, понимая логичность этих подозрений, но от того тем больше мучаясь ими. Взгляды снова пересекаются. Это похоже на мост между ними – не подвесной, не временный, но каменный и многовековой. Скорее мир вокруг треснет и рухнет, чем он. - Никогда, - и смотрит пристально, силясь вложить в одно слово всё то мучительное, что бушует, клубится и рвёт когтями грудь. – Ты же понимаешь, что я скрывал это только по одной причине: я люблю тебя тоже? Я так сильно тебя люблю, что хочу защитить от всего, даже если это безнадёжно, понимаешь, да? - Понимаю, - и холодный каменный взгляд неуловимо теплеет. – Ну и дурак же ты, Альфред Джонс. - Твой дурак, - улыбаясь в ответ, он нежно гладит пальцами тыльную сторону чужой ладони. – Так сколько я валялся в отключке? - Три дня. - Так долго? И ты всё это время был со мной? – не удаётся сдержать удивление. - Да, - Иван смущённо пожимает плечами. – Путин без меня прожил, а вот ты бы вряд ли смог. - А вот Трамп, думаю, вообще не заметил, что меня не было, - фыркает Джонс. – Слишком занят, делает меня великим снова. - Как ты себя чувствуешь? – грубая ладонь нежно ложится на лоб, проверяя температуру. Тихо и незаметно Америка млеет от этого. Хорошо, ему чертовски хорошо, так, как давно уже не бывало. Но если сказать об этом Брагинскому, он тотчас уедет к себе. Горько. Эти три дня можно было бы провести вместе куда лучшим образом. Но, с другой стороны, будь Альфред в сознании, Россия никогда не остался бы так надолго. - Я в порядке. Но я не хочу, чтобы ты уходил так быстро. - Тебе точно не станет хуже рядом со мной? – Иван выглядит обеспокоенным, и заорать бы, что нет, никогда, да какая, к чёрту, разница, только останься. Но Джонс принуждённо отвечает совсем по-другому. - Я не знаю, как это работает. Но сейчас мне лучше, чем когда-либо за последние дни. Почему-то верится, что кризис миновал и мигрени совсем прекратятся. Ты можешь остаться и убедиться в этом со мной. Брагинский усмехается и смотрит по-лисьи. - Что ж, сейчас раннее утро… но кто узнает, что ты в порядке, до вечера? К тому же, я должен проследить, что с тобой точно всё хорошо. - Чем ближе ты будешь, тем лучше проследишь, - Америка призывно приподнимает край одеяла. Россия слышимо хмыкает – ты неисправим, - но покорно скидывает с себя свитер и брюки, забирается на кровать. Прижиматься друг к другу приятно, без всякого подтекста. Просто уютно и по-домашнему. Куда более по-домашнему, чем странам позволительно. Это ещё более редкое явление, чем совместные побеги, поэтому Альфред отчаянно наслаждается каждым моментом. Будто они – обычные люди во цвете лет, и завтра на скучную, обыденную работу, а сейчас выходной, и никуда не надо торопиться, и кто-то опять не донёс носки до стиральной машинки, а от слишком громкого пения в ванной будет закладывать уши. Так обыденно, так серо, так… так недостижимо. - Я боялся за тебя, - мерно дышит Иван, уткнувшись носом в шею Джонса. От каждого слова по коже разбегается всплеск мурашек. Сильные бледные руки обхватывают бережно, но крепко. Загорелые ладони скользят по ним, прижимая ещё ближе, ещё теснее, не оставляя ни следа от личного пространства. - Знал бы ты, как приятно это слышать. - Мудак. - Поцелуешь больного? Обхватив его и ногами, будто гигантский кальмар, о котором рассказывал страшилки Англия в свои пиратские века, и сжав в знак величайшего неудовольствия, Брагинский всё же лениво касается его губ, больше дразнясь, чем всерьёз. - А дальше? - Зубы почисть. - Тогда отпусти меня. - Нет. - Что ж, держись! Поднатужившись и подхватив ещё ничего не понимающего Россию руками под задницу, будто маленького ребёнка, Америка пытается встать. Это не так просто, и от слабости кружится голова, но вопли и хохот Ивана того определённо стоят. Альфред чувствует, как холодные пятки отчаянно скользят по его ягодицам, и, в конце концов, куча мала из тел падает на только-только успешно покинутую кровать. Пытаясь отдышаться, воплощения смотрят друг другу в глаза с явно читаемым озорством, и всё, о чём Джонс может думать – даже когда Брагинский уедет, на этой подушке останется след от его дыхания и микроскопические чешуйки его кожи. Он останется здесь, пусть даже в виде тени, едва заметного следа. Он всегда останется в сердце Америки, сколько бы ни прошло веков и тысячелетий.