Хозяйка болотных огней

День стихал, гас и тонул в прохладных синих сумерках. Туман, мглистый и липкий, как кровь, мягко стелился по болоту, обнимал покрытые мхом старые сосны и густые заросли аира, пушистые соцветия ароматной таволги и нежные цветки морошки, заползал на крыльцо маленькой покосившейся хижины и ложился плащом на худые плечи. Сибилла понимала таинственную прелесть болот лучше, чем кто-либо еще. Прогуливаясь поздним вечером по родным топям, она наслаждалась мерным гудением насекомых и шелестом бархатных трав, легко дышала пряным влажным воздухом и любовалась блуждающими огнями, что были ее извечными спутниками, освещающими своим призрачным сиянием ей путь. Вдали от городов и поселений, в месте, где случайные путники находили лишь холод, мглу и гибель, Сибилла когда-то давно обрела дом, который не желала и не смела покинуть уже многие годы. Пусть ее хижина была старой и крохотной, а сумерки зачастую густели печалью, но мхи и туманы казались мягче жестоких нравов людей. Легким шагом Сибилла ступала по изумрудным кочкам, ладно напевая простую мелодию, сочиненную прямо на ходу, и изредка вглядываясь в небо. Вот его, синевато-свинцовое и глубокое, так похожее на спокойные глаза самой отшельницы, тускло осветил бледный месяц, вышедший из-за лениво катящихся облаков. Дымка вокруг засеребрилась, сделалась совсем прозрачной и тонкой, словно ажурные паутины между мясистых стеблей аира, и Сибилла остановилась, охваченная едва ли привычными ей волнением, трепетом и восторгом. Бесчисленное множество раз она наблюдала, как ее болотами овладевает ночь, как мягкий нежный свет луны и звезд рассеивается в тающем тумане, и никогда отшельница не могла устоять перед очарованием природы. Вот и сейчас она, распустив тяжелую черную косу и аккуратно скинув легкие сапоги, с искристым тихим смехом закружилась в танце. Болотные огни плясали вместе с ней, бликами играя на широком подоле ее старенького льняного платья и выписывая сложные, тут же исчезающие узоры по дрожащему воздуху. Легкой и гибкой тенью она танцевала долго, упиваясь чистым светом месяца и ночной тишью, полностью уйдя в себя. Резкий и отчетливый хруст коры невдалеке показался Сибилле оглушительным. В испуге она остолбенела, замерев в несколько нелепой и неудобной позе, а сердце сжалось, когда внимательный взгляд напряженной донельзя отшельницы выхватил огромный темный силуэт, и острый слух уловил приглушенное конское фырканье и тонкий перезвон металла. Стук копыт о влажные камни неумолимо приближался, и девушка в смятении попятилась назад, медленно перешагивая упавшие ветки и поросшие мхом корни. В этих диких краях человек был редким гостем. Когда-то давно, еще в детстве, Сибилла слышала о своих таинственных болотах много дурного. Их называли Бархатной Падью, и люди до смерти боялись зыбких трясин, что медленно утягивали в свое нутро неосторожных путников. А еще они выдумывали глупые небылицы о блуждающих ночных огнях, называя их то духами воинов, то свечами покойников, а наивная Сибилла решительно не понимала, для чего же нужны свечи мертвецам и что забыли призрачные рыцари в болотных топях. Ну не могли же они сторожить клюкву да голубику! И Сибилла, будто назло трусливым людям, нарекла себя Хозяйкой болотных огней, когда Бархатная Падь приняла ее и стала домом. Но неужели этому странному и смелому всаднику не было дела до людской молвы, и он позволил своему верному коню пронести его сквозь густые заросли вереска? И для чего? Сибилла притормозила, едва не запнувшись о торчащую из влажной земли подлую корягу. «В конце концов, — подумала отшельница, прижимая бледные руки к груди, где бешено билось сердце, и тщетно пытаясь разглядеть темную фигуру, — мне некуда бежать». Уставший конь, совсем черный, без единого светлого пятнышка, задевая низкие сосновые ветви, мокрые от росы, завидев храбрившуюся Сибиллу, заметно оживился и торопливо направился к ней. А всадник, светловолосый, но облаченный в такие же черные кожаные доспехи, подобранные словно под стать своему скакуну, видно почувствовал ободрение животного, чуть приподнял понуренную голову и глянул прямо на Сибиллу. Теперь-то отступать было некуда, и девушка почувствовала, как неприятный холодок пробежал по ее спине. Но глаза у лошади оказались льдисто-голубыми, по-человечьи умными и удивительно добрыми, и ткнулась она своей наивной мордой прямо в шею Сибиллы так трогательно, что отшельница отчего-то решила, что не может такое существо принадлежать жестокому и злому человеку. Хоть глядел всадник своими малахитовыми глазами хмуро и будто даже сквозь нее, и лицо у него было совсем мрачным, перепачканным дорожной пылью и заросшим неопрятной щетиной, но не было в его выражении ни злобы, ни жестокости. И Сибилла уже не так страшилась сделать шаг навстречу и протянуть свою руку, и она даже почти решилась заговорить с угрюмым незнакомцем, что, возможно, лишь по нелепой случайности забрел в глушь ее болот, но странный мужчина, посмотрев на нее как-то совсем уж неверяще и почти испуганно, вдруг опасно накренился и прошептал что-то низким хриплым голосом, обращаясь не то к девушке, не то к коню. Его яркие глаза будто бы заволокло мутной поволокой, так похожей на вечерние туманы Пади, и Сибилла, ойкнув больше от неожиданности, нежели от страха, поспешила поддержать ослабевшего всадника, что едва не свалился с фыркающего от волнения коня. Получилось у отшельницы это с большим трудом, и лишь тогда, когда она в утомлении и растерянности потерла переносицу, раздумывая о судьбе своего нежданного таинственного гостя, она заметила на своих ладонях багровую липкую кровь.