Со вкусом сердцебиения

Проснувшись первым, Англия поначалу лежит в тишине, отчаянно не желая открывать глаза. Всё ему кажется, что происходящее может оказаться сном. Последним хорошим в веренице кошмаров. Не может же он так просто лежать рядом с Россией, даже сняв военную форму, даже чувствуя, что не надо никуда спешить. Так спокойно и тихо больше не бывает. Верно, всего лишь сон. Открывая глаза, Артур всё ещё остаётся в нём, на удивление. Пыльные лучи, пробивающиеся сквозь хмурые тучи, засыпают комнату пеплом. На календаре – девятое. Девятое мая, разумеется, но какого года? Иван кажется таким спокойным во сне. Ночью он метался, кричал и плакал, приходилось сжимать его в объятьях и бить по щекам, чтобы разбудить. Кёркленд едва не был задушен в процессе – Брагинский принял его за нациста спросонья. Но кончилось всё хорошо – тихим хриплым шёпотом в полумраке спальни, металлическим блеском на передаваемой пузатой фляге. Сном впритирку, в обнимку, крепко – не разорвать. Потихонечку выпутываясь из мягкой хватки стальных рук (на удивление, Россия даже не просыпается – в кои-то веки усталость пересилила вечную настороженность и привычку вскакивать от малейшего шороха), Англия отползает к краю кровати. Босыми пятками по полу – холодно, неуютно. Торопится скорее пересечь комнату. На полке у двери стоит видавшее виды радио. Оно шипит и плюётся звуками при попытке тихо его включить, но когда Артур справляется с этой задачей, его ждёт награда: по единственной пойманной передаче начинаются новости, диктор с придыханием называет дату. Улыбаясь, Кёркленд выкручивает звук до минимума. Впрочем, когда он оборачивается к кровати, Иван уже не спит. Протирает наотмашь сонные щёлочки глаз. И, спуская ноги с края кровати, безуспешно пытается нашарить сапоги. Хмуро, ещё не до конца проснувшись, оглядывается на так и замершего в трепетном ожидании посреди комнаты Англию: - Ты шалишь? - Ни в коем разе, - тщательно изображая оскорблённое достоинство, Артур складывает руки на груди. Сдержать смешок, однако, оказывается куда труднее, чем предполагалось. Приходится прикусить губы и давиться им, надув щёки. Должно быть, выглядит крайне забавно – на мятом со сна лице Брагинского проступает некое подобие улыбки. Кёркленд терпеть не может казаться шутом, но, знаете, в этот момент находит, что ради такой награды может и потерпеть. - Ну точно ты, - улыбка больше похожа на звериный оскал, но, понятное дело, во всём виноваты сны. – Отдавай-ка, мне уже пора бежать, - вздрогнув плечами, замечает. – Пустые квартиры, как эта, навевают на меня тоску. Как представлю, что сталось с жившими здесь людьми… Надо было тебя не слушать и доехать до дома вчера. Я там несколько лет не был, но всё лучше, чем в чужой спальне, среди чужих вещей… - Не уходи так быстро, - ненавязчиво Англия продвигается ближе к двери, всё больше загораживая её. – Ещё очень рано. Можно позволить себе понежиться в постели хоть полчасика. - Нет, голубчик, - Россия резко трясёт головой. Война накрепко привила ему солдатские повадки, народные прозвища так и сыплются из кроваво-алых на бледной коже губ. Где там тот интеллигент прошлого века? Или хотя бы строгий, пахнущий дешёвым табаком коммунист? Перемена разительна, но, наверное, долго теперь не задержится. Хоть сегодня Иван может позволить себе побыть простым, улыбчивым, счастливым, прошедшим всю войну почти человеком. В груди у Артура щемит, жмёт и давит от неожиданной нежности, совсем не созданной для того, чтобы селиться в живых механизмах. Всё давно кончилось, приходится ему себе напомнить. – Я и так не должен был оставаться здесь, с тобой. Наташа и Оля ждали меня на ужин, а я… - неловко улыбается. Предпочёл тебя родным, давится несказанным. Эгоистично слишком, и столь же желанно. – Пора готовиться к большому празднику. Без меня в небе никак не расцветут салюты! - Всё равно подожди, - не упрашивает, но мягко уговаривает Кёркленд. – Успеется. Посиди со мной. Мы вчера так толком и не поговорили. Кто знает, что там будет дальше… - Новое начало! – свежий и тёплый, светлый, будто буханка только из печки. Полный радости и светлой веры в будущее. И как тут разочаруешь? Англия тихо усмехается – в то утро он просил остаться куда отчаянней, уже примерно догадываясь, какую форму обретёт его политика в ближайшие годы. У них был всего один день чистейшего торжества, а впереди лежали трудности, горести… - Война закончилась, Артур! – подойдя размашистыми шагами, Иван приподнимает его за плечи и звонко чмокает в кончик носа. На мятой рубахе видны алые полосы – стало быть, снова закровоточили старые раны. Изображая угрюмость, Кёркленд касается их подушечками пальцев и сварливо замечает: - А проблемы только начались. - Не будь таким гадким, - поцелуи перемещаются на щёки и шею. Брагинский весь – бурлящее ликование, весь – солнечный свет и шелест полей. – Разве ж мы с ними не справимся? Мы войну выдюжили! Землю свою отстояли! Где уж тут проблемы – так, проблемишки! Сладко жмурясь, Англия не спешит ворчать и отстраняться, как было по сценарию. Слишком уж такая откровенная, жадная ласка от России редка. Хочется ею упиваться хоть до скончания веков. Пойти, может, дальше… Но Иван прерывает мечты, отстраняясь первым и смущённо одёргивая рубаху. - Ну, будет. Верни мне сапоги, и я пойду. - Не надо тебе никуда идти, - в этот раз наступает сам, обнимая и прижимая к стенке, силясь сорвать лишь мешающий предмет одежды. – Не пущу. Война закончилась… - Артур, - Брагинский смотрит уже строже, но всё-таки не без нотки озорства. Когда такое в последний раз было? Отчаянно не хочется прерывать затянувшийся фарс. Но куда уже дальше? - Война закончилась, - решительно повторяет, с нажимом, - семьдесят два года назад. Вот оно, вот – волшебство момента утеряно. И день превращается из пепельно-лёгкого, горячего и холодного разом, просто в пасмурный. И Россия больше не смотрит с таким безграничным счастьем. Отклеиваясь от стены, медленно, чуть не по слогам, произносит: - Как это так? - Я тоже сначала не понял, какой на дворе год, - Кёркленд нежно проводит по зарумянившейся щеке, убирая отросшие пряди за ухо. – Обстановка квартиры располагает, да? Я помню, как ты у Сталина её попросил после той ночи, когда жильцы так и не нашлись. Специально ведь всё сохранил, как было. На долгую память, к счастливым воспоминаниям. Ну, вот… И когда ты проснулся, такой счастливый, не захотелось сразу рушить очарование момента. Давно я тебя таким беззаботным не видел. - С сорок пятого, - невесело усмехается Иван. И, украдкой целуя Англии пальцы, шепчет. – Спасибо. Я, пожалуй, подзабыл, как мало, бывает, надо для счастья. - Я тоже. Не сговариваясь, они укладываются вместе обратно на уже успевшие остыть мятые простыни. И потолок над головой совершенно такой же. Брагинский его сам в прошлом году белил. Кое-где остались выделяющиеся пятна и бугорки – можно представлять, что вверху раскинулись белые просторы Арктики, с полярными станциями и приветливыми эскимосами за упряжками с озорными лайками. - Мне снилась война, - отчего-то шепчет Россия. - Я знаю, - подхватывает Артур, не меняя тона, - мне тоже. После недолгого молчания Иван интересуется: - Помнишь, что ты чувствовал тогда? Ровно семьдесят два года назад? - Ещё бы, - усмехается Кёркленд, - я же только что это снова пережил. Не так ярко и полно, правда… Но всё равно не забывается. Я тогда уже понимал, что нас ждёт что-то вроде Холодной Войны. Никак не верил в то, что всё может быть хорошо. Думал, что это, возможно, наш последний спокойный день вместе на долгие годы вперёд. Очень не хотел тебя отпускать так просто. Ещё час, полчаса, десять минут… ну хоть пять. Схватить за руку и сказать, как же я горжусь тобой, как я люблю тебя, такого простого и радостного, такого наивного и восторженного по-детски… - понимая, что сказал слишком многое и слишком честно, поспешно замолкает. Эхом только что смолкшей искренности заканчивает, строго и коротко, высокомерно, будто удивляясь своей предыдущей несдержанности: - Гордость, разумеется, не позволила. Странно, но Брагинский подхватывает в том же откровенном и бесхитростном тоне: - Я хотел остаться. Правда, очень хотел. Но думал, если быстрее сбегу, никакая грусть не успеет меня догнать. Хотелось только радоваться. Хоть на денёк забыть о потерях. Я смотрел на тебя, такого серого из-за туч и недосыпа, и будто сердце вставало комом где-то в глотке, отчаянно билось, дышать не давало. Понимаешь? И каждое слово давалось тяжко, каждое было со вкусом сердцебиения. Точно. Именно так это и надо описывать. Англия осторожно касается чужого вздрогнувшего плеча. - Я помню это чувство. И каждый взгляд пульсировал сердцебиением. И в каждом поцелуе отдавало сердцебиением. Будто все они были сердцем лишь на капельку менее, чем полностью. Такие непозволительно-живые после разрушений и потрясений. Почти не страны – простые люди. Счастливые и влюблённые. Ведь война, наконец, закончилась. Пусть приходит ночь, темнота, полная ещё не до конца отзвучавших ужасов; пусть расставания следуют вереницей; пусть что угодно случается – война закончилась. А мы – это начало. И больше не будет больно и плохо, в это верилось так глупо и искренне даже самым старым из них хотя бы на несколько мгновений. Пусть ещё оставался непобеждённым Япония – их девятое чувствовалось как конец всех на свете горестей. И свет, и пепел, и жадные, голодные поцелуи, по которым истосковались за столько лет. И сердцебиение, пронзающее насквозь, не дающее забыть о том, что вот ты – жив. …И столькие погибли за тебя. Но для этой мысли было десятое, одиннадцатое, тысячи и миллионы других дней. Девятое оставалось ликованию Хоть что-то не изменилось за эти семьдесят два года. И Артур целует Ивана – жадно, отчаянно, влюблённо, как в первый раз, и вот они снова не страны – люди, и можно ненадолго оставить политику за дверью. Хоть на час, полчаса, десять минут… ну хотя бы пять. Ведь сегодня они все – одно, смятая толпа восторга и горечи, каждый в которой давится своим сердцем в враз пересохшем горле. И каждое слово, каждое дело выходит со вкусом сердцебиения. Ныне и впредь.