Жизнь после смерти

Огромное чистое небо над степью было таким девственно-синим, ясным, умытым ночным бурным ливнем… Не верилось, не хотелось верить в то, что под таким небом, а иногда даже в нём самом, погибают люди. Не хотелось и всё тут! Но и отступать, опускать глаза перед лицом печальной действительности, действительности с тёмной кровью, прочертившей тоненькие дорожки по юному светлому красивому лицу – было ниже достоинства советского лётчика. Комполка Титаренко и не отступал, впрочем. Смотрел прямо и открыто, и эта правда, эта действительность выедала ему глаза, выжигала дыхание, заставляла болеть по ночам упрямое, всё ещё до странности, до болезненности чувствительное сердце. Сегодня оно впервые заныло днём. Словно скрипка в руках виртуоза, заплакало. Сегодня, в светлый и радостный весенний день, наполненный запахом полевых цветов, тёплым порывистым ветром и приятной ароматной духотой степного майского вечера. Сегодня, — в день, когда погиб Ромео. — Макарыч, — тихо начал Титаренко, вжимаясь спиной в ствол дерева. — Ты уж сам Маше как-нибудь… Первый скажи. Не в характере бывшего комэска было признавать, что он чего-то не может. Он мог! Просто сердце болит, и… И. Отчаянно махнув рукой, Маэстро решительно пошёл дальше. Без всякого стеснения хлюпающий носом Макарыч и непривычно тихий, понурый, враз повзрослевший — или постаревший? — Кузнечик безмолвно пошли за ним следом. Алексей не знал, что встревожило его первым, ведь ничего вроде бы не изменилось. Всё также пряно, чуть-чуть горьковато пахло степной травой и полевыми цветами, всё также тихонько шелестела на ветру листва… Не дохнуло гарью и горячим покореженным металлом, не послышалось почти нежного издали пения пуль и глухого ворчания отдалённого боя… Но что-то всё-таки было не так. Титаренко пока не знал, что именно, но, повинуясь ни разу не подводившему его шестому чувству, ускорил шаг, походка его сделалась напряжённой, сосредоточенной, словно он вспомнил, что куда-то опаздывает, и успеть – жизненно необходимо. Кузнечик же, напротив, вдруг остановился, напряженно вслушиваясь в иррационально мирную, дышащую теплом и травяными ароматами тишину. — Командир! — окликнул он. — Вы слышите? Маэстро со смесью досады, раздражения и надежды вопросительно обернулся к парнишке. — Плачет кто-то… Через какую-то долю секунды все трое мужчин бегом рванули к месту расположения девичьего полка. С каждым шагом срывающийся, беззастенчивый, полу-детский какой-то плач, тихий, но от этого не менее горький, становился все громче и отчётливей, и будто ножом резал по обнажённым нервам. Вылетев на опушку небольшой рощицы, где когда-то невообразимо давно, — целую вечность, вечность из почти трёхсот шестидесяти пяти фронтовых дней назад! — Ромео признался Маше в любви, Маэстро вдруг остановился, как вкопанный, будто натолкнулся на невидимую преграду. Из лёгких в одно мгновение безо всякой пощады выбили весь воздух: пришлось с шумом втянуть его в себя, удерживаясь от того, чтобы не зажать себе рот рукой. На опушке стоял знак братской могилы. Алексей мотнул головой, стряхивая мучительное, оглушившее его оцепенение первой боли, и быстрым шагом обошёл пронзающий небо чёрным копьём обелиск. Под памятником, обнимая холодный, мёртвый, как те, что покоились под землёй, камень, плакала Маша. Как мало она была похожа на ту смешливую нежную, летнюю девочку, краснеющую от шуточек Кузнечика и влюблёно-преданных взглядов Ромео, от мягких джентльменских жестов Титаренко!.. Теперь это была исхудавшая бледная девчурка с растрёпанными потускневшими волосами. Всё её маленькой худенькое тело сотрясалось от рыданий, девушка захлёбывалась в них, даже не пыталась стереть с покрасневшего опухшего лица слёзы. В нескольких шагах он неё стоял, не зная, чем занять руки и куда деть глаза, куцый мужчинка лет сорока, с тускло-зеленоватыми глазами, большим некрасивым носом, в медицинском халате поверх униформы. Он-то и заметил их первым, спросил настороженно и удивлённо: «Вы кем будете?», но Маэстро отмахнулся: «Потом!», и упал на колени рядом с Машей. Кузнечик последовал за командиром, а Макарыч… Макарыч закрыл лицо руками, крупно дрожа всем своим мощным телом, но, кажется, справился с собой: щедро плеснул в слегка помятую жестяную кружку, которую всегда носил за пазухой, лимонада* из фляжки и неловко сел рядом с Машей. Девушка, поглощённая своим горем, ничего не замечала, пока Титаренко не укрыл её дрожащие плечи своей курткой и мягким, даже нежным отеческим движением не прижал лётчицу к себе. — О-ой, Ал-лек-ксей В-васи-ил-льевич… — всхлипнула она, обняла комполка обеими руками, уткнулась в горячую шею курносым красным и опухшим носом и продолжила всхлипывать, правда, уже тише и глуше — видимо, выбилась из сил. Титаренко, сталкиваясь с женскими слезами, всегда терял весь свой словарный запас, красноречие и чувство юмора, да и не к месту оно было бы в этот момент, — поэтому Алексей молчал, только бесконечно гладил Машу по спине, по волосам, несколько раз даже поцеловал её в лоб, в макушку, в виски, скулы, в мокрые щёки… ...А вместо него вдруг заговорил Кузнечик. Со смерти Витьки Смуглянки он никого не подпускал к себе близко, не был щедр на ласку и тёплые слова, но тут его как будто прорвало: тёплые слова нашлись… А цитаты классиков растерялись. — Ну, Машенька, милая, хорошая, голубка наша, — говорил он, также гладя девушку по плечам и спине, — ну, не плачьте, не плачьте, пожалуйста, не надо! Вы же живая, это главное! Вы такая хорошая, у Вас ещё всё будет, всё хорошо обязательно будет, не надо! Титаренко сильнее сжал мучнисто-белые губы и пальцы на Машиных плечах. Блуждающий тяжёлый горестный взгляд зацепился за Макарыча: тот держал в руках уже початую кружку спирта и вопросительно смотрел на командира. Еле заметно кивнув, Маэстро выразительным взглядом заткнул Кузнечика и мягко отстранил от себя Машу. Та смотрела невидящими дрожащими беспомощными глазами, но уже вытирала со щёк слёзы, хлюпала носом, даже попыталась смущённо поправить волосы под пристальным и тревожным взглядом Титаренко, но рука в ненужный момент дрогнула и упала безвольной плетью. «И то хлеб», — мысленно вздохнул Маэстро и горько усмехнулся. — Выпейте, Машенька, — надорванным голосом проговорил Макарыч. — Это микстура… Легче будет. «Ты ещё скажи — пустырник, или валерьянка!», — мысленно ругнулся Алексей. Когда на душе у бывшего комэска было тяжело, он становился раздражительнее и язвительнее, чем обычно. Техник тем временем неловко приложил к искусанным, покрытым трещинками ярко-алым губам девушки жестяной, чуток покорёженный край кружки. Маша покорно взяла её в ладони, отпила… И, ахнув, отбросила от себя. — Это же спирт! — хрипло воскликнула она. Маэстро не сдержал победной улыбки, с сердца словно камень свалился: очнулась! Задышала часто, вытерла глаза, даже жизнь в них появилась… Хотя какая же это жизнь. Так – осмысленное выражение, но, как говорит Титаренко, — и то хлеб. Макарыч, ворча «спирт, спирт…» поднял кружку, опрокинул в себя то, что там осталось на самом донышке, и отвёл глаза. Что он прятал этим движением, Алексею думать не хотелось. — Пойдёмте. Машенька, — негромко сказал лётчик и встал, заставив подняться и её. Только тут мужчина заметил, что левая нога Маши тщательно перебинтована, плечи она держит как-то неловко и напряжённо, а дышит трудно и неровно не только из-за рыданий, но и из-за ранений… Оставалось только надеяться, что не слишком серьёзных. «Что же тут произошло?», — впервые Титаренко задал себе этот вопрос, и, недолго думая, подхватил безвольное Машино тело на руки, круто развернулся к хлопающему глазами медику с намерением задать этот же вопрос вслух, но… — Куда вы её? — спросил вместо этого доктор со смесью возмущения и обиды в голосе. — Она же больна! Кузнечик тихо фыркнул. — Значит, для того, чтобы сюда её привести, она не больна... — медленно начал он, постепенно закипая. — Кузнечик, остынь! — коротко приказал Маэстро, сверля в так некстати попавшемся под горячую руку и ужасное настроение медике дырку взбешённым взглядом мгновенно почерневших холодных глаз. Комэск Александров отчаянно всплеснул руками. — Командир, да он же!.. — воскликнул он с прежней своей, казалось бы, навсегда ушедшей юношеской горячностью и в сердцах сплюнул на землю. Вспыхнувшая было злоба вдруг унялась; её сменила всепоглощающая усталость. Мысленно махнув рукой на всё, кроме утомлённо задремавшей на его плече Маши, комполка развернулся к медику спиной и побрёл в сторону родной части. Макарыч обнял за плечи мелко трясущегося от захлёстывающих его эмоций Кузнечика и потащился следом. Спешить им было некуда — плохие вести сообщить всегда успеется…

***

Торжественный багровый закат лениво, словно бы неохотно, угасал над полыхающей в его холодном огне степью. Жутковатые тени цвета запёкшейся крови метались по кустам, по самолётам… Превращали их в неких фантастических существ, глядящих угрожающими голодными провалами окон… Маэстро не обращал на это никакого внимания. Он сидел на крыле самолёта и пускал в небо колечки лёгкого светлого дыма от «Казбека» и хрипловатым от сигарет голосом напевал свою любимую «Смуглянку». Песня то и дело прерывалась для очередной медленной, смакующей затяжки, или для глубокого тяжелого вздоха… Из красноватой мглы вынырнул тонкий силуэт Кузнечика. Титаренко коротко вскинул на него глаза: — Ну? — Очнулась. — Сказал? — Не смог. — Не время. Будешь? — он протянул парнишке початую пачку — папирос в ней осталось совсем немного, надо бы перейти на экономный режим, но отказаться от привычки жадно затягиваться сразу же после полёта Маэстро не мог. И даже подсадил на ту же привычку Кузнечика, который ненавязчиво, но всё-таки заметно пытался подражать своему командиру. Вот и сейчас парень, кивнув, присел на крыло родной девятки, опустив голову, поджёг папиросу от катюши** и, закинув назад голову, выдохнул дым через едва-едва разжавшиеся ещё по-детски припухлые губы. Некоторое время лётчики молчали. Они вообще мало нуждались в словах. Наконец, Александров пальцами убрал со лба непослушную чёлку, — волосы были грязные, сальные, слипшиеся, ведь с последней бани прошла уже неделя, — и негромко начал рассказ. — Бомбить их начали, командир. — Кто? — Машка не запомнила. Говорит: кресты, кресты, везде кресты. Маэстро криво усмехнулся. «Кого-то мне это напоминает…». — Как крестовый поход. И огни Инквизиции… Сожгли там всё, видели же — камня на камне не осталось! — Давно? — Да вот уже недели две… И обелиск поставить успели. «Не дай бог, немчура поганая и его разбомбит…», — губы Титаренко побелели от ярости, пальцы невольно сжались, нещадно комкая папиросу. С досадой выкинув её в траву и размазав по сырой земле сапогом, Маэстро с сомнением посмотрел на остатки сигарет в пачке, но Кузнечик прервал его раздумья — отдал свою. Благодарно кивнув, Алексей затянулся и вернул Александрову его законную порцию никотина, но тот почему-то, затянувшись сам, протянул её обратно Титаренко, а сам продолжил: — Машка в лес ушла, по ягоды. За брусникой, на торфяное болотце… Кладовая солнца, мать её. Возвращается, — а их бомбят. Ей бы сбежать, в лес, к нам! — Кузнечик ударил кулаком по крылу самолёта. — А она… Спасать кинулась. Жанна д’Арк недоделанная! — Кузнечик, я что тебе говорил насчёт женщин? — устало поинтересовался Алексей. Ему ругательства в адрес представительниц прекрасной половины человечества резали по ушам, как попытки самонадеянного недоучки сыграть вслепую «Летнюю грозу». Кузнечик досадливо махнул головой. — Да помню, помню! На женщин не ругаются, в курсе. Но я же любя, и вообще… Не перебивайте. Она под бомбы кинулась: к Зойке, к подруге своей, и… Первое ранение, осколком, в ногу… Видели, да?.. Как её этот Бруно*** недоделанный только потащил туда?! — Скорее всего, сама настояла. — Ну и дура! Командир промолчал, только отвесил Кузнечику увесистый подзатыльник. Кивнув в ответ на заслуженное наказание, Кузнечик взял у него сигарету, — так как курили её двое, осталось там едва на одну затяжку, — и с жадностью приложился. Выдохнув дым и почувствовав, что волнение немного схлынуло, парень продолжил нарочито тихо и медленно: — Короче говоря, после нескольких ранений она, как Россия, воспрянула ото сна и всё-таки сбежала. Там её и нашли пехотинцы, доставили в санчасть. Сначала она была вполне спокойна, а как узнала, что из её полка никто не выжил… — комэск-2 шумно сглотнул. — Ну… Вы видели. Маэстро с сожалением проводил взглядом бычок, который Кузнечик с каким-то остервенением затаптывал ногой… Расстегнул пуговицу на гимнастёрке и с наслаждением втянул в себя воздух. — О Ромео спрашивала? — очень тихо поинтересовался он. — Спрашивала, — ещё тише ответил Кузнечик. — И? — Я сказал — на вылете. — Идиот, — бесцветным голосом резюмировал Титаренко. — А что мне ещё прикажете сказать, Маэстро?! Я не мог… Не мог ей… — Кузнечик махнул рукой. Выдохнув, Алексей молча обнял его за плечи, ободряюще похлопал по тощей мальчишеской спине, пригладил непослушные русые волосы. — Придётся, Кузнечик. Придётся. Измотанный до предела Александров закрыл лицо руками и обречённо кивнул. Это было четвертого мая тысяча девятьсот сорок четвёртого года. Спустя пять дней Маша снова захлёбывалась слезами, — уже по другой причине, — и Кузнечику очень хотелось верить, что среди этих слезинок хоть одна была счастливой.

***

Хабаровой Марии Юрьевне сорок четыре года, она одинока. Даже не разведена — она ни разу не была замужем, отказывая всем претендентам. Аргумент был прост и абсолютен: "Пойми, я - жена лётчика". Она живёт в Москве и работает учительницей английского языка; также хорошо она знает французский и почему-то узбекский. Почему – не знает никто, зато почти все знают, почему она ненавидит немецкий... Мария Юрьевна ходит с тростью. Говорят, в ноге у неё со времён войны застрял осколок, но вытаскивать его она не хочет, невзирая на то, что шагнувшая за эти два десятилетия вперёд медицина теперь может ей это позволить. Мария Юрьевна – это строгая сухощавая женщина с пучком из светло-русых волос на макушке. Не верится, что когда-то это красивое точёное лицо освещала радостная улыбка, что она звонко, как лимонад, льющийся из фляжки одного техника, смеялась… Теперь она смеётся только в обществе двоих людей: известного на весь СССР биолога Андрея Дмитриевича Александрова, да своего приёмного сына, Ярослава. Именно Ярослава, даже не Славы, — не поворачивается язык этого строгого тёмноволосого и чёрноглазого тоненького подростка с едва-едва пробивающимися усиками над верхней губой назвать Славой. Иногда Мария Юрьевна и Андрей Дмитриевич ходят в театр, и всегда в пух и прах раскритиковывают дирижёра. Андрей Дмитриевич пишет письма в Киев, лётчику, дирижёру и вообще хорошему человеку… Мария Юрьевна тоже, только немного реже. Она всё ещё стесняется его, — так глупо. Но всегда безумно радуется, когда тот приезжает на пару недель погостить. У Андрея Дмитриевича теплеет на душе, когда подруга его по-настоящему лихой авиационной юности называет его Кузнечиком. И ещё он перестал цитировать Шекспира. А Мария Юрьевна… Она больше не плачет. Ни над чем. Никогда. За исключением «Ромео и Джульетты». ______________ * Лимонад – чистый спирт на жаргоне. ** Катюшей называли ещё и зажигалку. *** Бруно Людке – немецкий серийный убийца, на его совести приблизительно восемьдесят пять убийств девушек. Убивал с 1928 по 1943 год.