Пять букв

Капли холодной воды текли по плечам Робина, капали с его волос и переливались на каждой косточке, выступающей на худом теле, но он будто не замечал этого. Кажется, он стоял под душем... Сколько? Он не помнил. Быть может, десять минут, быть может, час, быть может, два. Это все было мелочью по сравнению с тем, как горела его спина. Робин потерял соулмейта. Он потому не чувствовал холодных струй, потому что у него были ожоги. Большие ожоги на спине, на каждой из пяти букв имени его соулмейта был ожог, из-за которого теперь Робин никогда не сможет узнать, кому его предназначила судьба. Это был страшный кошмар Старфайр. Это был повторяющийся сон Рейвен. Это была повседневная жизнь Киборга. Но теперь это случилось с Робином, и он правда не знал, означает ли это, что он никогда не станет счастливым. На этот раз Слэйд поступил с ним хуже, чем когда-либо. Он делал многое: заставлял Робина сражаться против его друзей, вынуждал его сомневаться в своем жизненном пути, похищал товарищей, а иногда и попросту избивал. Но Слэйд никогда не показывал себя садистом: все его действия были выверены и просчитаны, и, если кто-то страдал, это означало, что Слэйду это нужно, а не просто хочется. Они как будто срослись, Робин мог буквально стать Слэйдом — потому что слишком уж часто Робин оказывался подле него, и с каждым разом все меньше и меньше боялся Слэйда. Нет, конечно, он знал, что Слэйд был опасен. Но он чувствовал, что все в порядке — потому что, как был уверен, научился понимать его мотивы... Или хотя бы принцип работы его гениального, но однозначно недоброго мозга. Робин был очень глуп. Одержимость Слэйда им была просто... Очевидна, нет? Бистбой даже на очередное Рождество пошутил, попивая гоголь-моголь: — Слэйд уже два месяца не похищал тебя. Вы поссорились? Старфайр тогда возмутилась, Киборг посмеялся, Рейвен дала Бистбою легкого щелбана, а по спине Робина пробежала мелкая дрожь. На следующее утро он снова был в компании наемника, который опять имел на него большие планы. Странно, но от встречи к встрече его планы не шибко менялись, но умудрялись становиться Значительнее с большой буквы. Странно, но Робин доверял ему. Рядом с этим... опасным человеком он всегда был в безопасности. Кажется, ни разу еще Слэйд не допустил, чтобы кто-то навредил Робину — кроме самого Слэйда; но и эти синяки было сложно назвать травмами. Робин действительно привязался к Слэйду, привязался больше, чем стоило — был ли то затянувшийся стокгольмский синдром или иная девиация? Кто знает, но однажды Робин с ужасом понял: ни с кем он не чувствует себя настолько же живым, как рядом со Слэйдом. Убийцей, преступником и просто не самым лучшим человеком — но одним из, так странно, обладающих твердой моралью. Неискажаемой, немного нездоровой — но моралью, через свои принципы Слэйд никогда не переступал. Возможно, именно это и привлекало в нем Робина. Да, привлекало. Робин доверял ему, своему врагу, больше, чем приемному отцу. В отличие от Брюса Уэйна, Слэйд всегда был с ним честен. И он действительно пытался сделать из Робина что-то лучшее — на свой извращенный манер, а Робину... Робину не стоило быть таким малодушным. Его не принуждали и не заставляли. Если так подумать, Робин был сам виноват в том, что случилось — именно он полез на Слэйда, и тот вдруг оказался заинтересован. Руки у него были сильные, губы — горячие, взгляд — как всегда, строгий. Это был, кажется, первый раз, когда Слэйд снял перед ним маску — впрочем, не только его лицо было для Робина в ту ночь впервые. Он не задумывался о своих или его мотивах, ему просто было хорошо, и он даже был... Рад, что переспал со Слэйдом Уилсоном, человеком, который снова желал устроить местный апокалипсис. Теперь, обнимая себя самого руками, Робин чувствовал себя еще более неполным, чем в любой одинокий вечер или в то злополучное утро. Робин знал, что рано или поздно это произойдет. Спустя полгода после совершеннолетия на его коже, прямо меж лопаток, начали проступать первые буквы имени соулмейта — каждая по чуть-чуть. Судьба готовила его к встрече с ним, самым важным человеком в жизни Робина — быть может, даже не первой, но самой важной. Что-то должно было случиться, что-то, что заставило бы сердце Робина сделать сальто... А теперь он даже не знал, кто этот человек. Предреченный ему судьбой. Робин помнил, что проснулся, и на спине уже были ожоги. Слэйд, наверное, накачал его чем-то, пока он спал, и избавился от любых признаков будущего счастья на теле Робина, от каждой из пяти букв имени. Перед тем, как Рейвен нашла их — не их, а Слэйда, — убежище, тот только и сказал: — Этого тебе не нужно знать. Сказал таким же голосом, как и всегда — низким, бархатным, от одного звука которого Робина начинало трясти, и не от страха. А сейчас, щупая ожоги и стиснув зубы, Робин хотел знать. Хотел знать до содранных рубцов, хотел знать до боли и слез злости в уголках глазниц, которые не были видны под дождем, он просто хотел знать, кто это!.. Кто этот человек, самый важный для Робина человек, человек-соулмейт. — Робин, — раздался стук в дверь ванной, и тонкий, но громкий голосок Старфайр прорезался через шум воды. — Ты там уже почти час. Ты... Ты в порядке, Робин?.. Тот резко содрал ногтями последнюю корку подживающей кожи и нажал пальцами, чувствуя, как боль отдает даже в грудь. Он не смог нащупать ни одного намека на то, какой была хотя бы одна из букв имени самого дорогого для Робина человека. От этого хотелось утопиться прямо под струями душа. Захлебнуться. Разбить голову и костяшки пальцев о фарфоровую плитку, но вместо этого Робин просто глотнул немного воды и отозвался: — Все хорошо, Старфайр. — Точно?.. Ты сам не свой, как вернулся, — заботливо пробормотала она. В имени Старфайр было восемь букв, а в имени Слэйда — пять, ровно пять, как и ожогов на спине Робина. И он слишком боялся об этом думать.