Зеркало

Август 2013г       Я открыл глаза, и разноцветные пятна раскрасили мир вокруг во все цвета радуги, заодно будя истеричного дятла на моем виске и пугая слабого на желудок койота во рту. Господи, гадко-то как, а? — За что мне это? — простонал я. Зажмурился, схватился руками за голову и с ужасом обнаружил на ней повязку. Какого черта? — За все хорошее, — ответил мрачный мужской голос. — Не фиг было истерику устраивать!       Пришлось открывать глаза снова. Проморгался, голову от садящегося за окном солнца отворачивая, веки пальцами растопырил и на парня, сидящего на соседней кровати, в великом подозрении уставился. Лет 25, не больше. Моська простецкая, конопатая, но от этого еще более симпатичная, светлые волосы в разные стороны торчат. Черная, жутко поюзанная футболка пузыри мышц на плечах облепила плотнее некуда и застиранные голубые боксеры с идиотскими корабликами стыдливо прикрыла. Ноги длинные, сильные — сплошное загляденье. Левая рука по локоть в гипсе.       Смотрел парень на меня так, будто все мои тайны знает, а в голове моей было чисто, как в пустыне — песок, высушенное веками дерево, дятел на нем, койот под ним и палящее солнце. Ни одного воспоминания! Ох, не зря моя башка в бинтах. Ох, не зря. — А рука у тебя в гипсе, потому что ты меня ею успокаивал? По голове, да? — многозначительно покосился на его загипсованную руку я и сел, чтобы осмотреть и ощупать себя любимого на предмет других повреждений. — Мог бы быть и поласковее. — Вообще-то, это ты мог бы быть поласковее. Я, между прочим, тебя спас. — От чего? — Не от чего, а от кого. — И от кого? — От тебя самого! — Экий я, однако, затейник. — Не смешно, — надулся парень.       Я осторожно повертел головой, проверяя шею и заодно оглядывая палату. Все ровно и ничего интересного: серо, зелено и уныло. Повел плечами. Под левой ключицей кольнуло, но не сильно. Потрогал — футболка, никаких бинтов. Значит, ерунда. Руками помахал, пальцами пошевелил. Кожа в мелких порезах-царапинах, словно окно разбил и осколками порезался. Лицо проверил - такая же фигня на левой половине. Точно башкой окно разбил. Дебил. Ну да ладно, не болит - хер бы с этими царапинами. Не впервой, поди. Туловищем из стороны в сторону аккуратно поводил. Все в норме. Отлично. Откинул одеяло… и заорал на всю палату, выливая накативший ужас в окружающее пространство: — Где моя нога?! Блять! ГДЕ МОЯ ЛЕВАЯ НОГА!!! — Эй, эй, ты чего? — метнулся ко мне сосед, прижал к постели здоровой рукой и навалился всем телом до кучи. Скотина! — Успокойся! У тебя ж ее с самого начала не было. — С какого, блять, начала?! — принялся отбиваться я. Получалось плохо. Да еще и паника эта гребаная, чтоб ее, внутренности узлом завязала и тело в дрожь бросила. — Отпусти! Верните ногу, суки!!! — Алексей, перестань истерить! Ногу тебе давным-давно оттяпали. Ее уже не вернешь. У тебя вместо нее протез. — Какой, блять, протез?! — Очень хороший. Если б я с тобой полгода в одном доме не провел и в душе не по разу не прополоскал, никогда бы не догадался, что у тебя на одной ноге до колена железка. — Ты? Меня? В душе полоскал? — окончательно потерялся в происходящем я. — Кто ты такой, чтобы меня в душе полоскать?! — Охуеть, — перестал давить на меня парень. Сел на кровати прямо, почесал вихры на затылке. — Что значит: «Кто ты такой?» — То и значит. Я тебя не помню! — Как ты можешь меня не помнить?! Василий я. Твой… эм… — Любимый? — опередил и его, и меня мой язык.       Блять! Да что ж за пиздец-то, а? Я что, безногий, безголовый и к тому же влюбленный по уши педик-болтун?! Охренеть. Счастливчик, блять, по жизни.       Парень сверкнул глазами, полыхнул ушами и повесил голову, скрывая лицо, а я неожиданно успокоился. Как отрезало! Даже дятел на виске заткнулся. Все у меня нормально будет, пока этот конопатый охламон рядом. Воспоминания пропавшие, нога железная, голова пробитая, язык без костей, голубизна пидорская… Похеру! Я не один, а значит, со всем справлюсь. — Нет. Я не твой любимый.       Наивный он, слов нет! Меня обмануть невозможно. Я поманил его к себе пальцем, он послушно наклонился, а я вцепился в его квадратный подбородок пальцами и крепко поцеловал в губы. Василий замешкался на секунду, но ответил. И увлекся так, что я следом за ним едва голову не потерял. Что и требовалось доказать. Мы — вместе. — Не ври мне, — сказал я строго, когда сумасшедший поцелуй закончился. — Когда ты сам себе врать перестанешь, тогда и я честным стану, — отбрил меня Василий. Нахмурил лоб в раздумьях. — Леша, ты правда ничего не помнишь или прикалываешься? — Правда не помню. Даже имени своего, что уж про больницу и обстоятельства моего здесь появления говорить. — Епт, и чего делать будем? Мозгоправов тут и в помине нет, районные все больше по алкоголикам да белой горячке, а в Перми я не знаю никого. В Москву… — Никаких мозгоправов, — оборвал его я. — Сам разберусь.       От мысли о психиатрах, психологах и просто психах меня затошнило, а значит, я явно был знаком с ними раньше, и ничего хорошего в этом знакомстве не было. — Уверен? — Абсолютно. Мало того, я думаю, нам пора уносить отсюда ноги. — Хорошая шутка, — улыбнулся Василий. Протянул руку к изголовью кровати и вручил мне ножной протез. — Ногу свою железную не забудь, унесун. — Знать бы еще, как он цепляется, — растерянно повертел протез перед носом я.       Чумовая штука, по виду из фильмов про будущее: легкий, наверное, титановый каркас-стакан в форме икроножных мышц и небольшая трубка, соединяющая его и полную имитацию лодыжки и ступни. — Очень просто. Протез на аккумуляторах и вакуумной присоске. Цепляй к ноге, кнопку сбоку нажми, встроенный микропроцессор сам все сделает.       Я сделал, как сказано, с благоговейным ужасом проследил за торжеством науки и техники над природой и не удержался от восторженного мата, когда протез прилип к культяпке ноги под коленом, как родной. — Согласен, — кивнул Василий. — Не представляю, где ты его взял и сколько заплатил, но оно того стоит. — Кстати о деньгах. Я богат? — Да. — Знаменит? — Да. — Чем?       С этим ответом Василий замешкался, и мне это жуть как не понравилось, а когда мне что-то не нравится, я беру быка за рога сразу. В данном конкретном случае рогами была квадратная челюсть любимого, в которую я снова вцепился пальцами. Жестко. — Уй! Больно! — Отвечай! — Ты парень скрытный, я и половины твоих талантов не знаю, — явно уходя от ответа, сказал Василий. — У нас в деревне… — Где?! — В деревне. Точнее в поселке городского типа. Потемкино, Пермский край. Добро пожаловать. — Охуеть.       Руки на кровать сами упали. Я. Живу. В деревне!!! Быть такого не может! Я столичный житель до мозга костей! Какая еще деревня?! Да еще в такой глухомани! — Леша, сделай лицо попроще, а? На тебя смотреть страшно.       Я не стал делать простое лицо, а просто спрятал его на бычьей шее жалостливо сопевшего носом Василия. Он засопел еще громче, обнял меня в ответ и даже поцеловал в волосы. Мне резко полегчало. — Как долго я здесь прозябаю? — Почти год. — Почти? — Ты хочешь, чтобы я до секунды посчитал? К слову, на дворе конец августа 2013г. — Ладно, ты прав: пара месяцев туда-сюда… Какая разница? — Вот и я про то. — А живу я где? У тебя? — Нет, конечно, — заулыбался Василий. — Тебе моя халупа на один зуб. У тебя своя есть. — Халупа, говоришь? — скривился я, в красках представляя дом дядюшки Тыквы из Чиполлино и едва помещающегося в нем себя любимого. Душераздирающая картина! — Замок с парком и собственным причалом, если честно. Места, чтобы орду обкуренных гостей раз за разом развлекать, до хера и больше. — Гости — это хорошо, — оживился я, пропуская мимо ушей слово «обкуренные». — Люблю гостей. — Да, вообще-то, не очень. — Что «не очень»? — Гостей, говорю, ты не очень любишь. В последнее время особенно. — В последнее время — это когда тебя встретил, и нафиг мне все остальные не нужны стали?       Василий полыхнул жаром так, что я, не глядя, почувствовал. — Нет. Но мне эта версия ужасно льстит. — Опять врешь, — ласково ткнул пальцем в его непробиваемый бок я. — Я в тебя, наверное, с первого взгляда влюбился. А ты? Долго ты мне сопротивлялся? — Леша, давай лучше к тебе вернемся, — нервно поиграл пальцами загипсованной руки Василий. — Вдруг ты все-таки что-нибудь вспомнишь? — Нет, — ответил я после недолгого ковыряния в себе. — Что «нет»? — Не хочу вспоминать.       Дико, конечно, но знать о своем прошлом мне резко расхотелось. Может, потому что я был не готов к этому морально? Ногу где-то потерял, в жопу мира зачем-то переехал и друзей обкуренных завел. Дурак дураком! — Не смешно! Ты что, ребенок, что ли? — заворчал Василий. — Жить-то дальше как думаешь?       Я стер хмурую складку с его лба пальцами и поцеловал в губы. — Счастливым. У меня есть деньги, дом и ты. Так ведь? Больше ничего и не надо. — Тебе «ничего больше не надо»? У тебя в заднице не шило, а пропеллер! Недаром тебя при слове «деревня» перекосило. Не твоего масштаба поселение. Москва, Нью-Йорк, Рио де Жанейро — другое дело. — Откуда ты знаешь, что я в этих городах был? Рассказывал? Может, врал, чтобы на тебя впечатление произвести? — Ты не рассказывал, но стены в доме фотками твоими на фоне главных достопримечательностей всего мира увешаны. Есть на что посмотреть. — А ты на что больше смотрел: на меня или на достопримечательности?       Василий полыхнул ушами и обнял меня так, что возле левой ключицы хрустнуло. Я рассмеялся. — Можешь не отвечать, все и так понятно. — Да ну тебя, — проворчал он.       Посопел носом, а потом прихватил меня рукой за шею, под затылок, и маньячно исцеловал левую половину лица, заканчивая долгим поцелуем в губы. Отстранился. Чмокнул в нос. — Давно хотел это сделать. — Что тебя останавливало? — Ты. — Правда? — Да. — А почему я тебя останавливал? — Потому что ты дурак. — Не очень лестное определение. — Зато верное. Временами.  — За это твое милостивое «временами» разрешаю целовать меня когда, куда и как угодно, — рассмеялся я.       Он вздрогнул, взлохматил солнечные вихры на голове и посмотрел на меня серьезнее некуда: — Поклянись, что не передумаешь. — Клянусь, — улыбнулся его воинственному виду я. — Расслабься. Я слов на ветер не бросаю. — Что есть, то есть, — нехотя согласился Василий, встал с кровати и отошел к окну.       Я картинку заценил и неожиданно понял, что меня, ни черта не помнящего, но ляпнувшего про «любимого» первым делом, в нем зацепило: не чумовая фигура, не солнечные вихры и даже не конопушки, а сумасшедшая разница между телом юноши и много чего повидавшими глазами мудреца.       Сердце пропустило удар…       Я стою на крыльце, ловлю диковинные снежинки пальцами и не могу оторвать глаз от лениво ковыряющего снег на дорожке лопатой могучего деревенского парня, который то и дело бросает на меня крайне заинтересованные взгляды. Я не могу их игнорировать. Они будят во мне того, кто умер. Того, кто уже два года как даже не думает о сексе. Того, кто вспоминает о нем, когда парень, заметив мой интерес, перестает притворяться, что работает: подходит ко мне, смотрит в лицо хитрющими зелено-голубыми глазами, а потом стягивает с головы черную пидорку, являя миру золото растрепанных волос, и расправляет плечи. «Косая сажень в плечах». Теперь я знаю, что это выражение значит. — Босс? Хотели чего? — Тебя, — беззвучно отвечаю я, зная, что никогда не скажу этого вслух.       Я потер глаза, прогоняя воспоминания… и вину. Не я сделал Василия таким! НЕ. Я. Я люблю его и никогда не причиню вреда. Другое дело удовольствие. Я обшарил сногсшибательную фигуру у окна жадным взглядом и зажмурился, призывая воспоминания, в которых заставляю его стонать от наслаждения, но обломался. Ладно. Новые заработаю. Получше прежних! Я открыл глаза, поднялся на ноги и решительно протопал к не в меру задумчивому парню, через пару шагов забывая о протезе напрочь. Приложился к его широкой спине лбом, обнял. — Идем домой, нечего нам здесь делать. — Леша, давай я сначала с врачами поговорю. Зачем гонки с препятствиями на ровном месте устраивать? У тебя сотрясение мозга и порез, который даже зашивать не стали. — Поэтому голова в бинтах? — Да. Замотали скорее для устрашения, чем по надобности. А у меня всего лишь трещина в лучевой кости. — Тогда что ты в больнице забыл? — Тебя. Ты как вчера вечером сознание потерял, так в себя и не пришел. Я не мог оставить тебя одного. — Да ты ж моя лапа, — умилился я, развернул Василия к себе лицом и снова поцеловал в губы, спеша набрать новые и крайне позитивные воспоминания. — Выпишут чин по чину, и пойдем. Лады? — Лады. Но у тебя на все про все — полчаса. Я как раз на горшок схожу и умоюсь. Вернусь — чтоб с вещами на пороге стоял. Угу? — Угу, — кивнул он, прихватил с тумбочки телефон и ринулся из палаты, сломя голову, забыв даже натянуть штаны.       Я не спеша оделся, откопав одежду в шкафу возле двери, прогулялся в туалет, возмутился отсутствию зеркала, выдернутого с мясом, судя по всему, совсем недавно, умылся, чертыхаясь от неприятно коловшейся щетины на морде, а когда вернулся, Василий ждал меня возле дверей во всеоружии: линялые джинсы, небольшой рюкзачок на плече и куча бумажек в здоровой руке. — Идем? — Идем, — согласился я и бодрым шагом потопал по гулкому больничному коридору в новую жизнь. … — У меня что, мания величия? — растерянно спросил я, выходя из старенького, но вполне себе бодрого и ухоженного Крузака, в котором Василий привез меня в замок, именуемый моим домом.       На фоне древних развалюх, простецких дачных коттеджей и прочей мелочевки он выглядел… по-идиотски. Буква П с тремя готическими башнями и фонтаном в центре ансамбля — слон в посудной лавке старьевщика. — Есть немного, — хмыкнул Василий, обшаривая глазами окрестности в некотором беспокойстве. Подъездную аллею. Спуск в подземный гараж. Окна на всех трех этажах. Деревья, кусты и статуи парка вокруг дома. — Что случилось? — коснулся его плеча рукой я. — Ничего, — вздрогнул он и отвел глаза. — Опять врешь? — У тебя что, детектор лжи в подкорку встроен? — Все может быть, — улыбнулся я и потянул его в дом. — Идем, экскурсию проведешь. Имей в виду, первым делом я хочу увидеть нашу спальню. И это намек, если ты не понял. — Понял. Но эта спальня не наша. Она твоя. — Наша, — строго посмотрел на Василия я. — Не спорь со мной!       Он спрятал улыбку за неопределенным хмыком, открыл дверь и отступил в сторону: — Прошу. В обморок только не падай, диктатор. — Не дождешься, — рассмеялся я, делая шаг внутрь.       И подавился смехом, потому что внутренне убранство замка прямо-таки кричало о том, что его владелец — серийный маньяк-убийца, махровый садист, вампир и пожиратель младенцев в одном лице. Красное, темно-зеленое и черное. Ломаные линии современного интерьерного дизайна в стопроцентно классических архитектурных решениях. Картины исключительно кровавого или развратного содержания. Разрисованный в колючую проволоку и жуткие скелетообразные лица концертный рояль. — Блять, это что за хуйня?! — Я спросил тебя об этом теми же самыми словами, — обнял меня за плечи здоровой рукой Василий. — Ты сказал, что это плод размышлений о смысле жизни. — Нездоровые какие-то размышления, не находишь? — Нахожу. Но этот рояль — всего лишь цветочки. Не самые страшные, между прочим.       Я прихватил его за талию. Это помогло успокоить нервы и разбушевавшееся воображение. Если холл моего дома такой, что тогда творится в спальне?! — Василь, я же не клинический сумасшедший? — Вроде нет, но я не уверен.       Я обиженно ткнул его в бок пальцем, он поцеловал меня в губы. Я прихватил его за ягодицы и вернул поцелуй. Он прижал меня к роялю и обшарил здоровой рукой так мучительно медленно и ласково, что я его за это покусал. Досталось и бычьей шее, и дельтовидной мышце и даже головке бицепса. — Дразнишь? — выдохнул мне в ухо Василий. — Предупреждаю, — запустил пальцы в его солнечные вихры я.       Скрутил в кулаке пряди, вынуждая откинуть голову назад и подставить мне беззащитное горло. Поцеловал кадык. Проложил дорожку губами к колючему подбородку. Куснул нижнюю губу… — Черт бы тебя побрал, провокатор! — вскипел Василий. Подхватил меня под задницу, подсаживая на… и взвыл от боли в загипсованной руке. — Блять! — опомнился я. — Прости, я не хотел. — Еще как хотел, — глянул на мой пах Василий, баюкая руку.       Я от его взгляда чуть не кончил, но «чуть» не считается, так что пришлось мне идти дальше куда как аккуратнее. Какого хера джинсы такие узкие? И так яйца прищемили, а тут и вовсе невмоготу! На втором этаже я не выдержал: перестегнул ремень на следующую дырку и расстегнул ширинку, давая место выпирающему стояку. Василий на мои манипуляции ушами полыхнул, но и только. Скромняшка какой. Учтем на будущее. — Вот фото, о которых я говорил.       Я послушно посмотрел на стену напротив окон, вдоль которых тянулся коридор. Париж. Вена. Сидней. Акапулько. Москва. Берлин. Осло. Лондон. Блять, ну я и потаскун! Весь мир объездил. Перед фото себя любимого на фоне Тибетского монастыря я притормозил. — Моя любимая фотография, — остановился рядом со мной Василий. — Ты здесь… — Нереально красивый? — подсказал я, любуясь ангельски прекрасным и совсем еще молодым парнем от всей души.       Лет 18, наверное. Наивный до жути. Любящий всех и вся. Ему бы пару крыльев — и в небо. Даже не верилось, что такая идеальная красота на самом деле существует. Мало того, она и есть я. То есть была мной три года назад. До того, как я потерял ногу и начал рисовать всякую непотребную херню на концертных роялях. — Настоящий, — поправил меня Василий. — Я как посмотрел в твои глаза на этом фото, так и пропал. Твоя душа куда красивее тела, как бы ты над ней ни издевался.       Мне от его ответа не по себе стало, так что я двинулся дальше. К комплиментам своей внешности я привык, а вот насчет души… Не уверен, что вспоминал о ней, когда шарахался по миру в поисках приключений. Я задумался, вспоминая фотографии. Очень профессиональные фотографии. Нереально идеального меня в стильной и явно сшитой на заказ одежде. Понятно, почему меня так от потерянной ноги плющило. — Василь, я был моделью?       Он не ответил. А чего отвечать? Все и так понятно. Распахнул двустворчатые двери в конце коридора, замешкался на мгновение, а потом отступил в сторону и бравым голосом шагающего в бездну самоубийцы объявил: — А вот и твоя спальня.       Я с опаской заглянул внутрь и остолбенел. Все в доме было кроваво-черным и тошнотно-болотным, но спальня… Она была абсолютно, болезненно, девственно белой. Стены, светильники, столы, стулья, кровать с балдахином, даже ковер и пол под ним! — Блять. Я все-таки псих. — Ты — это ты, — сказал Василий тихо-тихо, обнял меня и поцеловал в висок. Мне сразу полегчало. — Заходить будем? — Нахер-нахер, — захлопнул двери я. — В этом доме есть нормальное место? — Нет. — Что, даже кухня подкачала? — Не надо про кухню. Мы стараемся туда не заходить, особенно ночью. Есть, правда, гостевые комнаты, но они… ээээ… тематические. — Это как? — Садо-мазо, средневековая пыточная… — Можешь не продолжать. Знать не хочу! — И правильно делаешь. — А еще я здесь ни минуты не останусь, — сказал я и выжидательно уставился на Василия.       Надеюсь, у него хватит ума позвать меня к себе в гости? Он намек уловил, но с приглашением торопиться не стал. Потоптался, вихры почесал, повздыхал тяжело, но я многозначительно молчал, так что у него просто не осталось выбора. — Леша… — А? — Может, ты с недельку у меня поживешь? Пока в доме интерьер переделывать будем. — Неделю? — засомневался я. — Тут три этажа упоротого дизайнерского бреда. Уверен, что это безумие можно так быстро уничтожить? — Семеныч, который у тебя дворником-садовником работает, раньше контору держал по ремонту квартир. Братки его чуть живым не закопали, когда бизнес отбирали, вот он из города и свалил. — Это ты сейчас к чему? — К слову. — А если по делу? — Если по делу, то Семеныч — очень хороший мастер, да и связи у него остались. Бригаду на раз соберет и все тут переделает, глазом моргнуть не успеешь. — Завтра же с ним переговорим! А теперь поехали отсюда. Не хочу иметь ничего общего с тем психом, который в этом доме жил. — Ты не жил, — тихо-тихо сказал Василий. — Ты умирал.       Я сделал вид, что не услышал. …       Домик Василия был настолько обычным, что мигом привел мои потрепанные увиденным в замке беспределом нервы в порядок. Длинные сени, упирающиеся в туалет, переделанный из чулана, направо из прихожей вход в сам дом. Большая кухня, она же столовая, с русской печкой, зал и спальня. Простецкая мебель, немытая посуда в мойке, гора одежды в кресле и не заправленная постель. Полосатый и наглый до невозможности кот на ней. Если бы не бардак, все было бы вполне себе ничего. — Ты это, не гноби меня сильно, ладно? — покраснел под моим многозначительным взглядом Василий и незаметно запихнул ногой грязные носки под кровать. — Я гостей не ждал. — Опять врешь, — покачал головой я.       Постучал пальцами в опасной близости от анальной пробки и кучи разномастных презервативов, валяющихся на комоде рядом с кроватью. Рассматривать остальное не хотелось. Ревность скалила зубы, но я не давал ей волю. Рано еще. — Это все для кого? — Не для тебя, — решительно сгреб барахло в верхний ящик комода пунцовый от стыда (я надеюсь, что от стыда) Василий. — А для кого? — Для тех, кто был до тебя. — И много их было? — не отставал я. — Много, — неожиданно твердо ответил Василий и посмотрел мне в лицо. — Я… Я местный блядун. — О как. — А чего ты хотел? Чтобы я девственником был? Мне 24! Я мужик со всеми вытекающими! Трахал всех, кто под руку подворачивался. И женщин, и мужчин. — Отныне все будет иначе, — сказал я и припер его к комоду. — Вздумаешь мне изменять — прибью. Ты видел мой дом, и знаешь, что я на это вполне способен. — Я не собираюсь тебе изменять, — склонился ко мне Василий. Обхватил ручищей за шею и затылок. Коснулся губами губ. — Но я не только видел твой дом. Я прожил в нем полгода бок о бок с тобой и знаю совершенно точно: ты никому не сможешь причинить вреда. Только себе. Но я тебе этого больше не позволю. — Больше? — насторожился я. — И меньше тоже, — поцеловал меня Василий и невесомо пополз губами по моей левой щеке.       Эх! Был бы я чисто выбрит, почувствовал бы прикосновения куда лучше! Василий накрыл теплом мочку уха, и я забыл, о чем ворчал, а он прошелся языком по впадинке под ней, спустился по шее до ключицы и подтолкнул меня к кровати. Я сел на нее, повинуясь властной руке… — Мявк! — Блять! — Твою ж мать, Тимофей! …       Вооруженный нейтралитет — штука ненадежная. Помятый Тимофей следил за мной с печки, не отводя яростных зеленых глаз ни на секунду. Я сидел на стуле возле кухонного стола и терзал в руках большое махровое полотенце, мечтая отлупить зловредного кошака так, чтобы в его полосатую голову больше ни разу в жизни не пришла даже тень мысли запустить в меня когти. Василий виновато сопел за моей спиной, замазывая царапины на пояснице йодом. — Есть хочу, — нарушил повисшую тишину я. — Ночь на дворе, а у меня со вчерашнего вечера маковой росинки во рту не было. — Надо посмотреть, что в холодильнике завалялось, — без особого энтузиазма предложил Василий, заканчивая экзекуцию и возвращая на место футболку. Поцеловал меня в макушку. Обнял здоровой рукой. — Почему-то мне кажется, что ни черта у тебя там нет, — погладил его ручищу я. — Не зря кажется. Я же последние полгода дома появлялся, дай бог, раз в сутки, кота покормить. — Есть хочуууу, — прикинулся умирающим я и поднял лицо вверх, напрашиваясь на поцелуй. Получил, что хотел, и продолжил: — Ты меня приручил? — Я бы так не ска… — Приручил. Корми теперь! — Леша, время полночь. Магазин в нашем захолустье до десяти вечера работает. Где я тебе еду найду? — Ты хочешь, чтобы я у тебя на руках умер? — Не шути так! — аж передернулся Василий. — Единственное доступное место, где еды завались, — холодильник на кухне в твоем замке. — Так чего сидим? Поехали! — Ты помнишь, что от меня до тебя полчаса езды по ухабам? Пока туда, пока там, пока обратно — уже утро. — А без машины никак? У тебя из окна спальни мой дом как на ладони. Совсем ведь рядом. — Речку ты как бы не заметил? — Заметил. — И что? Ты умеешь ходить по воде? — Василь, не тупи! Речка неширокая — штурмом ее возьмем на раз. Ты только представь: пять минут — и мы наедимся вкусняшек от пуза. — Ну… — замялся Василий, но мысль о плотном ужине явно пришлась ему по душе. Он же наверняка больше меня проголодался, с таким-то телом. — На самом деле, на реке брод есть, от тополя за моим забором начинается. По нему летом, не намочив ног, пройти можно. — Вот видишь! Все одно к одному, — обрадовался я. — Идем. — Не все! Ночью идти опасно. Тучи на небе, ни зги не видно. Брод бродом, а течение на реке быстрое, да и омуты с водоворотами никто не отменял. — Так, хватит придуриваться. Ты этот брод наверняка как свои пять пальцев знаешь. Вряд ли ты своего кота кормить на машине в рабочее время ездил. — Логично. Но… — Не спорь со мной! Я все решил. Фонарики есть? — Есть, но ты помнишь, что я про кухню говорил? Там Ад. Может, до завтра потерпим? — предпринял последнюю попытку меня отговорить Василий. Понял, что это бесполезно, и полез в шкаф за фонариками, бурча себе под нос: — Что за человек? Шило в заднице! Голова в бинтах, мозги в кашу, из больницы три часа назад вышел — а все одно в пекло лезет. — Есть хочу! — отрезал я.       Василий вылез из шкафа, вручил налобный фонарик и запихнул меня в свою летнюю штормовку, которая повисла на мне, как на вешалке (не до колен, конечно, но почти), жестоко оскорбляя мое чувство прекрасного. — Василь, а поменьше у тебя ничего нет? — Нет. Эта курт… этот плащ тебе вполне подойдет. Не хочу, чтобы комары выпили из тебя всю кровь до того, как это сделаю я. — Кровожадненький ты мой, — умилился я и выпинал его на улицу: — Идем грабить кухню. …       Протез — штука хорошая, но не настолько, чтобы скакать на нем по мокрым камням в темноте, так что брод я переехал на Василии верхом. — Слушай, а на нас собак не спустят? — спросил я, едва обрел песок пляжа под ногами, задним числом вспоминая, что в домах богатых индюков вроде меня всегда есть охрана. — У тебя видеокамеры понатыканы на каждом шагу. Все об этом знают, а потому в охране надобность отпала, как и в заборе со стороны реки. Да и не сунется в твой жуткий дом никто. Нервы дороже. — Если ты таким образом хочешь меня запугать, то обломайся. Давай, пошевеливайся. Есть хочу! — Да иду я, иду, — проворчал Василий, бряцая ключами от дома в кармане. — Тропинку видишь впереди? Фонарями освещенную и мраморными плитами выложенную. — Да, — кивнул я, но едва сделал в ее сторону шаг, как тут же был отдернут назад за шиворот. — Эй! — Ни в коем случае туда не ходи. — Почему? — В начале мая сумасшедшие гости в лабиринте из туи, через который тропинка проходит, Техасскую резню бензопилой устроили. Ты убирать запретил, а на дворе август. Там травой все поросло. В общем, зрелище не для слабонервных. — И что мои сумасшедшие гости там резали? — Тела. — Чьи? — Человеческие. — Василь, блять, не смешно! — Прости, — искренне покаялся он, поняв, что с нагнетанием обстановки переборщил. — Я трупы для вашего развлечения у киношников заказывал. Они их как настоящие сделали! Жуть. Окровавленные ошметки… — Понял, не продолжай. Хотя нет. Скажи, я тоже человеческие тела бензопилой потрошил? — Можно я не буду отвечать? — Да или нет? — Отстань! — передернул плечами Василий и двинулся по тропинке вдоль берега к правому крылу дома. — Ты же не хотел ничего вспоминать. — Я и не хочу. Но на вопрос, будь добр, ответь. — Нет, не потрошил. — Почему? — Потому, что я запер тебя в чулане и выпустил, когда все закончилось.  — Я тебя за это не убил? — Нет, как видишь.       Нежность в голосе Василия заставили мое сердце пропустить удар…       Я сижу в маленькой пыльной комнатушке в окружении швабр, ведер и прочего подсобного хлама, сжимая в руках догорающую свечу, и мечтаю о том, что сделаю с тем, кто меня здесь запер. Как ни странно, крови, оторванных конечностей и сломанных костей в мыслях нет, а есть постель, наручники и страпон.       Идей о том, как именно я буду все это использовать, много, но дверь открывается, обрывая крайне неприличные фантазии на середине, и сильная рука аккуратно вытаскивает меня в полутемный коридор. Василий внимательно смотрит мне в лицо, а потом облегченно выдыхает и начинает виновато смахивать с моей одежды пыль. — Гости закончили потрошить трупы и уехали бухать в Чусовой. — Вот дерьмо, а я так никого и не порезал, — говорю я, но облегчение в голосе выдает меня с головой.       Я не хотел никого резать! Я хотел, чтобы буйные ублюдки убрались из моего дома к чертовой матери и оставили меня один на один с любимым. Хотя… О чем я мечтаю? Глупец. Он никогда не полюбит меня по-настоящему, а его жалость мне не нужна ни под каким соусом. — За это ты заслужил бонус. — Какой? — Сладкий, — неожиданно обхватывает меня рукой за шею, под затылком, Василий и целует в губы. Впервые. — Леша, ты чего застыл? С тобой все в порядке? — Да. — Точно? — не поверил Василий и посветил мне фонариком прямо в лицо. — Блять, придурок! Убери фонарик! Нормально все. Сказал же! — Прости, прости, просто у тебя лицо такое… аж мурашки по спине. Бррр. — Боишься, что я тебя порешу и в омут с камнем на шее сброшу?       Он обнял меня крепко-крепко и прошептал в висок: — Зайка, я боюсь не тебя. Я боюсь ЗА тебя. — Тогда ты сделаешь все, чтобы мы не умерли с голоду и добрались до холодильника как можно быстрее, — сменил тему я. К черту прошлое и явно психованного меня! — Есть хочу! — Ты не зайка, ты осел, — заворчал Василий, закинул меня на закорки и двинулся к дому рысью. — А ты лошадка!       Я облепил его собой как можно плотнее вовсе не для того, чтобы на нем удержаться. Он был надежным, как якорь. За кого мне еще держаться, если не за него? Тонуть в море безумия снова мне не хотелось категорически. — Я не лошадка, а жеребец! — Полегче нельзя, жеребец? — едва не прищемил язык я. — Рысь у тебя больно тряская. — Гляньте на него, а? Его везут, а он недоволен, — заворчал Василий, переходя на шаг. — Поросенок неблагодарный! — Я зайка. Милый и пушистый. — Угу. Когда спишь зубами к стенке. Все остальное время ты тиран и сатрап. — Я тебя за шкирку, как кутенка, не таскал, так что кто тут тиран — большой вопрос, а за самодура ответишь. Чуть позже. Дай только до дома добраться. — Напугал ежа задним карманом брюк, — рассмеялся Василий и поставил меня на ноги перед обитой массивным железом дверью. — Из кухни живыми выйдем, тогда и поговорим. — Что может быть хуже холла и спальни? — отмахнулся я.       Василий хмыкнул, звякнул гигантским навесным замком, снял засов и толкнул дверь в темноту дома: — Добро пожаловать в Ад, смертный. — Свет включи, Харон недоделанный, — поежился от порыва холодного ветра я и шагнул внутрь. — Не видно же ни хрена. — Может, ну его… — Я кому сказал! — Ладно. Сам напросился.       Щелк. Красно-синий свет залил помещение. Я проморгался… и сиганул на руки ржущего в голос Василия, уворачиваясь от когтей дьявола, вылезающего из адской пропасти в полу. — Блять!!! — Леша, ха-ха-ха, это же просто рисунок. Объемный 3D рисунок. Хорош трястись. — Просто рисунок?! Это пиздец, а не рисунок!!! Кто его нарисовал?! — Ты. — Блять, ну я и псих. — Ты — это ты, — поцеловал меня Василий, и я, в который уже раз, немедленно успокоился.       Сполз на пол, потоптался на рогато-зубастой морде — абсолютно ровная поверхность пола, а смотришь — пропасть бездонная. Жуть. Я огляделся по сторонам и опять вцепился в Василия. Обеими руками. Со всех сторон: из стен, из шкафов, из плиты и даже с потолка ко мне протягивала руки, когти и щупальца разномастная и абсолютно реальная нечисть. — Блять. Срань Господня. Надо же было до такого додуматься! Убил бы! — Ха-ха-ха. Вот уж не думал, что ты такой жуткий трусишка, — обнял меня Василий. — Чтоб завтра же все здесь перекрасили! — спрятал лицо на его бычьей шее я. — Идем к холодильнику. Хватит с меня этой жути. — Хочешь, я тебя от нее отвлеку?       Василий перестал ржать, а в голос его закрались опасно-ласковые нотки готового к прыжку хищника. Ух, как меня это завело! Да и адреналин от пережитого ужаса просто зашкаливал. Надо пользоваться, пока прет. — Хочу.       Он приступил к делу немедленно: шагнул к столу возле плиты, усадил меня на него, уютно устроился между моих ног, обхватил рукой за шею, под затылок — так привычно! — и сказал тихо-тихо: — Я люблю тебя, Алексей. Всем сердцем. Таким, какой ты есть.       Это сногсшибательное признание застало меня врасплох. В глазах позорно защипало, но Василий, как и обещал, отвлек меня от всего и вся так быстро, что я не только зарыдать — ахнуть не успел. Зато помычал всласть. Недовольно — когда стаскивал с него толстовку и футболку. Жадно — когда исследовал горячее, сильное тело руками и губами. Нетерпеливо — когда он расстегнул ширинку на моих джинсах, освободил стоящий колом член и склонился над ним, чтобы… — Руки вверх! Стрелять буду! — Блять! — Твою ж мать, Семеныч! …       Семеныч, бородатый мужик преклонных лет, смотреть на меня нормально не мог. Все время отводил глаза и виновато полировал пальцами приклад двустволки, с которой ворвался на кухню убивать воров, посягнувших на частную собственность работодателя. — Я же не знал, что это вы. Шел из своей каморки, смотрю, дверь открыта и свет горит. Машины нет, у Васьки дома свет везде. Значит, вы у него. Ну, я и подумал… — Иди, куда шел, — проворчал Василий, прижимая меня к себе крепче, чтобы скрыть мой опавший член, тухлой сарделькой висящий в расстегнутой ширинке. Про несчастные яйца я даже думать не хотел — кривился только. — А то пошлю так, что не вернешься! — Алекс, я не хотел, правда! — не успокаивался Семеныч. — Не увольняйте. Меня жена с потрохами сожрет. — Трупы, оставшиеся с Техасской резни, из парка уберешь к утру — не уволю, — выпалил я в сердцах. — Давно пора было, — повеселел Семеныч и испарился.       Василий облегченно выдохнул и отодвинулся, а я запустил руку в свои штаны, оттягивая их по максимуму, и застонал от облегчения. — Больно? — А тебе не больно? — огрызнулся я и улегся на столешницу, чтоб стянуть узкие джинсы хотя бы до середины бедер. — Блять, ну что я за придурок? Это же не штаны, а сплошное извращение! Как я в них ходил, не понимаю. Зачем?! — Наверное, чтобы меня с ума сводить, — склонился надо мной Василий. Поцеловал в губы, прихватил мои несчастные чугунные яйца рукой… — Больно, — дернулся в сторону я. — Ладно, оставим это до лучших времен, — убрал руку с паха Василий и исцеловал мое лицо невесомыми поцелуями. — Оставим, — с тяжелым вздохом согласился я.       Увидел внушительный бугор на его джинсах и проклял себя последними словами. Эгоист! Только о себе и думаю. Сел, притянул любимого к себе: — Мне уже не поможешь, а вот тебе… — Не надо, — решительно убрал мою руку со своей ширинки Василий. — Почему не надо? Тебе же до финала не так уж далеко осталось. — Я не хочу вот так. — Как «вот так»? — Без тебя, — поцеловал меня Василий. — Первый раз так точно. — Первый раз?! — растерялся я. — Мы что, за полгода совместного проживания ни разу не переспали? — Угу. — А почему?       Василий засопел, полыхнул ушами и отвел глаза. Блять. Опять! Я вцепился в его челюсть тисками. — Почему?! — Потому что ты дурак! — вырвал голову Василий и сбежал к холодильнику, замаскированному под адский котел.       Хороший ответ. Беспроигрышный. Я действительно дурак. И псих к тому же. За что он меня полюбил, интересно? Я сполз со стола и пошел к холодильнику, придерживая висящие на ляжках джинсы рукой. Решительно отодвинул Василия в сторону и забыл про свои чугунные яйца, захлебнувшись слюной при виде копченостей, соленостей и прочих охуенно вкусных вкусностей. Аж глаза разбежались! Все хочу! Сразу! Икры красной. Балык. Семгу копченую. Чеснок маринованный. Сок томатный. Грушу. Чукку. Холодец. Так, а что там, в самом низу? Тортик!!! — О-господи-ты-боже-ты-мой-не-могу-больше! — Блять! — подпрыгнул от жестокого укуса за задницу я. — Стой, где стоишь, — уперся лбом в мой копчик Василий.       Прихватил за бедро рукой, фиксируя. Укусил за задницу снова. Не больно. Ласково даже. Видимо, за все хорошее. И содрогнулся. — Ууууух! — Извращенец, — простонал я, хватаясь за член, и позорно спустил… на балык и охуительно прекрасный тортик!!! — Блять, ну что за?! … — Я в таком виде и шага на улицу не сделаю! Помоюсь, тогда и пойдем. — Леша, ты вымазал в сперме холодильник, а не себя. — Не важно! Я грязный! И покусанный. И джинсы эти, пидорские, чтоб их! И балык пропал! И тортик!!! — Ладно, ладно, я понял. Иди ко мне, зайка. Давай снимем с тебя эти дурацкие джинсы. Осторожно, чтобы протез не отцепился. Вот так. — Футболка больницей воняет! — Хорошо. Ее тоже долой. Так лучше? — Все равно воняет. — Это повязка у тебя на голове воняет. — Сними ее. — Может… — Я кому сказал! — Хорошо, хорошо. Давай я тебя обратно на столешницу посажу и аккуратненько все уберу, лады? — Что ты со мной, как с ребенком! — Ты не ребенок. Ты мой любимый зайка, которого я только что больно покусал за попку. Можно мне за тобой поухаживать? Вину искупить и все такое? — Уговорил. Неси меня в душ. Тебе, кстати, тоже бы не помешало помыться. — Вот вместе и помоемся.       Я смирно дождался окончания неприятной процедуры снятия вонючих бинтов с головы, привычно залез к Василию на закорки и поехал на нем в ванную, в которую он меня запустил только после того, как бросил на пол большой белый халат. — Что ты от меня скрыл? — устало полюбопытствовал я, присаживаясь на специальную скамеечку, установленную посередине душа.       Отцепил протез, привычно пощелкал сенсорными кнопками на панели душа и подставил лицо теплому дождю, смывающему с меня жуткий запах больницы, крови и дерьма. — Акулу, — опустился передо мной на колени Василий, упаковавший загипсованную руку в мусорный мешок, из которого смешно торчали пальцы. — Хватит с тебя современного искусства на сегодня. — Спасибо, — сказал я, разглядывая его так, будто никогда до этого не видел. Обнаженного. Мокрого. Могучего. Доброго. — Любимый.       Василий полыхнул ушами, отвел глаза и принялся надраивать идиотскую розовую мочалку мылом. Блять. Опять! Я вцепился в его подбородок и повторил, глядя прямо ему в глаза: — Л Ю Б И М Ы Й. Не смей больше в этом сомневаться! — Не буду, — выронил мочалку он.       Сел на холодный пол, стащил меня к себе на колени и гладил по голове все то время, что я рыдал, уткнувшись лбом в его шею. — Поплачь, зайка. Поплачь. Давно пора было. Теперь тебе точно полегчает.       Я наревелся всласть, расслабился, пригрелся и уснул. …       Проснулся я от того, что по мне прошлась тяжелая когтистая туша. И не просто прошлась, а нагло на мне разлеглась. Ровно посередине меня! — Тимофей, ты рамсы попутал или как? — возмутился я, открывая глаза. Наглая скотина скосила на меня зеленый глаз, облизала усы и свернулась клубком. — Ну, ты и хамло! — Проснулся? — заглянул в спальню Василий, чем и спас пушистого засранца от неминуемой смерти. — Семеныч пришел. — Зачем? — Отчитаться о проделанной работе и получить ценные указания на будущее.       Я схватился за голову. Что я вчера наговорил?! Вспомнил, что ничего страшного, и расслабился. Шрам, правда, на виске обнаружил. Да не один. Под волосами с левой стороны еще парочка откопалась, но они не болели, не чесались заживающими швами и вообще не отсвечивали. Ну и фиг с ними. — Леша? — присел на кровать Василий. — Ты в порядке? — Нет. — Почему? Что болит? — распереживался он и начал меня с ног до головы рукой обшаривать.       Я насладился бережными прикосновениями, сделал трагическое лицо и сказал умирающим голосом: — Ты ушел утром и меня на прощание не поцеловал.       Василий моргал растерянно, наверное, целую минуту, а потом зарычал, завалил меня на постель и принялся щекотать, случайно скидывая офигевшего кота на пол. Так ему и надо, засранцу! — Ты! Поганец! Напугал меня! Покусаю! — Ха-ха-ха! — не особенно стараясь, отбивался я и нагло пользовался ситуацией, чтобы погладить любимого во всех местах сразу. — Не надо меня кусать. Лучше поцелуй!       Василий немедленно совету последовал, да еще и руку в мои трусы засунул, надраивая и так отменно стоящее в предвкушении грядущего сексуального безумия орудие. Свободу попугаям! Даешь сексуальный беспредел! Я полгода хуйней страдал. Хватит. Настрадался. — Зайка, сладкий мой, — навис надо мной Василий. Провел кончиками пальцев загипсованной руки по левой щеке. — Ты такой красивый сейчас! — Я всегда красивый, — запустил руки в его джинсы я.       Поерзал нетерпеливо, устраиваясь под ним удобнее, и обхватил наши члены ладонью. С трудом, надо сказать. Оба в ней не помещались и норовили выскользнуть. Пришлось подключать вторую ладонь. Василий сопел, смотрел, кусал губы, наслаждался и в процесс не вмешивался. Наверное, силу воли воспитывал. Извращенец! — Хочу тебя, сил нет никаких! — не выдержал и пары минут я.       Схватил его за солнечные вихры. Поцеловал. Прогнулся от сильной руки под спиной. Насладился жарким хриплым шепотом в ключицу, в шею и в губы: — Если бы ты только знал, как я счастлив сейчас! Видеть тебя таким…       Вежливый стук в дверной косяк обломал нас просто пиздец как: — Кха, кха, парни, может, вы потом… того-этого? А то работа стоит… — Блять! Да что же это, а?! — Твою ж мать, Семеныч! Отъебись! Не видишь, мы заняты?! — Не вижу. Я за дверью стою. Слушаю. Хотите, чтобы не слушал, скажите, чего в доме переделывать будем. — Все будем, — сказал я громко, лаская рельефную спину Василия обеими руками и складывая на него ноги в районе бедер. То есть одну ногу. Культяпка соскальзывала, пришлось вернуть ее на постель. — Все — это что? С чего начинать? В каком стиле дизайн делать? Весь дом под одно или поэтажно? А… — Семеныч, заткнись! — взвыли мы на два голоса, но его было не остановить. — Я вас обоих вместе взятых старше, так что нечего тут, понимаешь, мне рот затыкать. С гостевыми комнатами чего делать будем? Срамоту развратную выкинем или народу раздадим, вдруг в хозяйстве пригодится? — Он не отстанет, — обреченно прошептал мне на ухо Василий. — Да и вкус у него — не чета твоему. Ты же его потом в реке утопишь, а он и ни при чем вовсе. — Семеныч! — возопил я в отчаянии, роняя конечности на постель. Да что ж мне так с сексом-то не везет? Так ведь и свихнуться недолго! — А? — Бэ! Изыди. Встретимся в доме через полчаса. — Я без вас не уйду. Васька — тот еще кобель. От него быстро никто еще не уходил. — Семеныч! — полыхнул ушами Василий. — Тебя в моей постели не было, так что прекрати сплетничать! — Не прекращу. Алекс мне вменяемым нужен, а после тебя народ, как после горной лавины: помятый, ошалелый и безголовый больше суток бродит. — Серьезный аргумент, — смеясь, простонал я, понимая, что пока Семеныч за дверью бубнит, секса нам не видать.       В общем, пришлось одеваться и ехать в замок. Хорошо хоть Василий одежду нормальную из моего гардероба прихватил. Как он меня сонного из замка к себе домой ночью переместил, я знать не хотел. Все живы-здоровы — и ладно. … — Багет оставить, картину на помойку. Эту тоже. Эту… фу, срань какая. Сжечь нахер вместе с рамой. Так, парни, все понятно? Михалыч, каталог из галереи Домаревой где? Михалыч! Блять, Михалыч, ты где?! — Леша, он обедать пошел. Через полчаса будет. — Это что еще за самоуправство? Кто ему разрешил? — Я. Мало того, ты сейчас тоже пойдешь обедать. — Мне некогда. — Угу, — сказал Василий. Схватил меня за талию, закинул на плечо и потопал в кухню. — Отпусти!       Я от возмущения аж подавился! Закашлялся. Кулаками по спине и заднице наглому похитителю настучал, но его это не остановило. Он допер меня до разоренной малярами кухни, сгрузил на разделочный стол и придавил к нему здоровой рукой, чтобы не сбежал. — Петрович, тащи жратву. — Васька, еще раз мою стряпню жратвой обзовешь, травану так, что с горшка сутки не слезешь. — Петрович, давай не будем ждать следующего раза, — предложил я, не собираясь прощать конопатому громиле хамское с собой обращение. — И, пожалуйста, на горшок его на двое суток отправь, чтобы впредь неповадно было. — В следующий раз — обязательно, — рассмеялся сухонький старичок с хитрющими еврейскими глазами и поставил рядом со мной тарелку с одуряюще пахнущим супом, запеченным в хлебе. — Это мне, — немедленно захапал ее Василий. — А Лешина порция где? — Это мне! — возмутился я, отбирая тарелку. — А ты сегодня без обеда. — Почему это? — Не фиг было меня кверху жопой по дому таскать. — Не фиг было работать без перерыва с самого утра. Ты Семенычу что сказал? Пару указаний дам, а дальше сами разбирайтесь. И что? — Что? — прочавкал набитым ртом я.       Суп оказался на вкус еще лучше, чем на запах. Объедение! Василий проводил голодным взглядом мою ложку, и я не смог больше вредничать: набрал вкуснятину и протянул ему. Он чуть вместе с ложкой не сожрал. Зажмурился довольно. Я как раз забрал у смеющегося Петровича вторую ложку. Вручил ее Василию и ускорился. Он же троглодит! Сожрет все, а потом скажет, что ничего не было. Надо успевать. — Ты ему план работ на месяц вперед расписал! И не только ему. Еще чуть-чуть, и народ начнет разбегаться. Остановись. Передохни. — Некогда отдыхать, — прочавкал я. — Работы море. — Ты хотел что-то в городе посмотреть. Поехали? Завтра выходные, мало ли, вдруг магазины нужные не работают? — Быть такого не может. — Мы не в столице. — Ну и что? Чусовой — не такая уж и страшная дыра, не прибедняйся. — Мое дело предупредить, — отобрал у меня последнюю корочку хлеба Василий.       Заглотил, практически не жуя. Облизал пальцы. Свои. И мои до кучи. Я охнул было от накатившего возбуждения, но он мой «ох» губами выпил. И сам… вкусный такой! Так бы и съел его. — Десерт, уважаемые, — вклинился между нами Петрович. — Да поше-о-о-о-о-о!!!       Посыл нахуй при виде торта, идентичного тому, который я ночью облил спермой, превратился в восторженный вопль и едва не смел меня со столешницы. Василий, чтоб ему, помешал. — Сиди. Петрович, будь добр, разложи по тарелкам, — сказал он, не сводя с меня искрящихся черт знает чем глаз. — И иди, погуляй. — Нет уж, — упер руки в бока Петрович. — Это вы идите, погуляйте. Ребята сейчас придут все здесь перекрашивать, так что берите торт и валите отсюда… куда-нибудь подальше. Подавайте плохой пример… комарам на какой-нибудь опушке. — Я знаю место, где никто нас не найдет, — оживился Василий. — Поехали! — решительно сполз на пол я.       В паху черти развели такой костер, что хоть волком вой! Или я займусь, наконец, с любимым парнем сексом, или кого-нибудь порешу. — Хватай фрукты, сок, торт и тарелки с кружками, а я это… Кое-что из твоей спальни прихвачу, — полыхнул ушами Василий и испарился. — Я соберу корзину, не беспокойтесь, — улыбнулся Петрович.       Я не стал спорить, сел на стул и только тогда понял, что устал, как собака. Культяпка подло заныла, напоминая о себе, а голова загудела от количества мыслей, идей и задумок. — Алекс, вы как, в порядке? — склонился надо мной Петрович. Подал ароматный чай и продолжил собирать внушительного вида корзинку для пикника. — Может, не стоило развивать такую бурную деятельность? Вы ведь из больницы только вчера сбежали. Сотрясение мозга — не самая приятная штука. Последствий не боитесь? — Почему-то мне кажется, что сотрясение мозга — это последнее, чего мне стоит бояться, — пошутил я.       Петрович едва торт на пол не уронил, и я понял, что прав. Стало грустно. Ненадолго, потому что прискакал взмыленный Василий с рюкзаком за плечами, запихнул меня в Крузак и стартанул до того, как до нас добрался въедливый Семеныч. — Свобода! … — Смотри, смотри, вон, видишь? Голова слона. — Справа? Над елками сразу? — Ага.       Мы лежали в тени разлапистой сосны на берегу тихой речки, обожравшиеся и чертовски довольные жизнью, смотрели на пролетающие над нами облака и не хотели больше ничего. Даже секса. Так нам было хорошо и спокойно. — По мне так это жопастый мужик с огромным хером, — сказал Василий. — Фу на тебя, извращенец. А вон, смотри, сердце. — Твое? — Думаешь, у меня такое большое сердце? — расплылся в улыбке я. — Даже больше. Ты же ангел, зайка. Красивый, умный и добрый. — Поэтому мой дом полон дерьма? — Да, но я не хочу об этом говорить, — закопошился подо мной Василий.       Я сполз головой с его бедра на белоснежное покрывало, которое он наверняка прихватил в моей стерильной спальне, да там и остался, так лениво было шевелиться. — А о чем хочешь? — О том, что бы ты хотел сейчас нарисовать. — Глупый вопрос. Тебя, конечно. Обнаженным. — А как же гипс на руке? — навис надо мной невозмутимо-лукавый Василий (полыхающие уши не в счет). — Он придаст тебе особую эротичность, — сказал я… и вместо поцелуя получил лист бумаги, пачку карандашей и стерку. — Да ты, я смотрю, подготовился. — Просто очень давно хотел, чтобы ты меня нарисовал, — поднялся с покрывала Василий и начал раздеваться.       Желание заняться с ним сексом сдалось под напором образов и вариантов того, каким я хочу запечатлеть любимого человека на бумаге, из которых в живых остался лишь один. — Лезь в речку, ложись так, чтобы волной твою шикарную задницу окатывало, а все остальное на песке оставь. — Без волны никак? — поежился Василий. — Речка не самая теплая. — Никак. — А что насчет тенька? Солнце печет, знаешь ли. Вдруг обгорю? — Не обгоришь. — Может, я лучше на травке возле березки полежу? Ну, знаешь, типа богатырь на привале. — Василий, ты не богатырь. — Почему это? — поиграл крепкими мускулами он.       Я облизнулся и даже слюной капнул чуток, но рисовать не передумал. Конопушки на носу, блики в солнечных волосах и глаза его, нежностью плещущиеся, меня от секса отвлекли. — Моська у тебя слишком добрая. — Если меня разозлить… — Не буду я тебя злить. — Эх! Какое обещание всуе пропало! Где мой диктофон? Предъявил бы тебе потом… — Ты мне зубы не заговаривай. — А вдруг? — Вдруг бывает только пук. И вообще, кто здесь художник? Ты или я? — Ты, — тяжело вздохнул он. Притащил из машины походный мольберт и пошел устраиваться в речке. — Простыну или обгорю — будешь меня лечить лично. Поклянись. — Клянусь, — сказал я. Уложил его так, как нужно, и принялся творить. … — Апчхи! — Ты прикалываешься? — Апчхи! Нет. — Василь… Ты что, правда, заболел? — Апчхи!!! — Блять, да что за?! …       Я проснулся за пару минут до звонка будильника на телефоне. Проковырял глаза, скинул наглого кошака с культяпки, с которой он обнимался, как с родной, четвертую ночь подряд, и, подоткнув подушку повыше под плечо и щеку, принялся смотреть на Василия. На любование мне отводилось минут пять, не больше, потому что потом он на ощупь выключал будильник, просыпался и принимался смотреть на меня. Вот и сегодня я так и не успел толком насладиться бликами солнца в золотых вихрах, длинными ресницами и потрескавшимися пухлыми губами, потому что Василь поймал меня с поличным и тут же за это защекотал. — Лешка, опять смотришь? Сколько можно! — До конца моих дней. — Мне неловко! — А мне в самый раз. — Из нас двоих ангел ты. Давай лучше я на тебя так смотреть буду. — Просыпайся раньше и смотри. Кто тебе не дает? — Ты. Какого черта ты просыпаешься раньше будильника?       Сегодня наша утренняя возня обошлась без жутких соплей, чихания и сухого мерзкого кашля, который убивал желание заняться сексом на корню, так что я заполз на широкую Васькину грудь, заработал поцелуй в макушку и запустил руку в его трусы с твердым намерением умереть, но заняться с ним сексом.       Пять дней я уходил в замок рано утром, оставляя больного болеть. Он приходил ко мне на обед, отрывал от дел, кормил насильно, ел сам и уходил болеть обратно, а я работал допоздна и приходил домой перед самой темнотой, благо идти было действительно пять минут, а речка за лето пересохла так, что дорожка из камней мостом под ноги сама ложилась. Днем по броду даже младенец без всякого труда бы переправился. Я падал трупом рядом с любимым и мечтал только об одном: поскорее все в замке переделать и туда с Василием переехать.       Двое из ларца (Семеныч и его старинный кореш Михалыч), а также вездесущий Петрович мои начинания поддерживали руками и ногами, а потому нагнали в замок орду достаточно профессионального народу, который под моим чутким руководством творил чудеса, в кратчайшие сроки стирая следы моего безумия напрочь.       Я разрывался между интернет-каталогами с декором, шторами, обоями, краской и прочей жизненно необходимой фигней и желанием рисовать. Желание рисовать побеждало все чаще, так что акулу на полу в ванной на дельфина я заменил на второй и третий день, а адский котел на пещеру с водопадом из холодильника и соседних шкафов на кухне на четвертый и пятый.       А еще я, наконец, заметил, что в замке, как и в доме Василия, нет ни одного зеркала. Вообще! С чем это было связано, я вспоминать не хотел, но и понять, как без них жил, не мог. Бриться невозможно (я попробовал было, но плюнул через пару минут и забил на это дело совсем), на голове хрен знает что, как одежда на мне сидит — фиг знает. Василию я в этих вопросах не доверял совершенно, потому что он смотрел на меня влюбленными глазами и повторял, что красивее в жизни никого не видел.       В общем, зеркал в замке не хватало катастрофически, поэтому я разошелся не на шутку и заказал штук тридцать, в том числе и то, которое хотел прикрепить на потолке над кроватью в спальне. Возбужденный Василий в нем будет смотреться охуенно! Сегодня зеркала должны были привезти.       Я заерзал в предвкушении и прихватил член Василия крепче. — Ууууух! — засопел он и повел бедрами, откидывая одеяло, чтобы не мешалось. — Нравится? — рассмеялся ему в шею я. — Очень! — Как думаешь, если я заменю руку на губы, тебе понравится еще больше? — Я первый! — уронил меня на спину Василий. Положил загипсованную руку на мое бедро и скользнул вдоль груди и пресса губами до пупка. — Щекотно! — заулыбался я, ероша вихры на его голове.       Он приспустил мои плавки и коснулся головки освобожденного из плена члена языком. Слегка. Я сменил смех на матерное шипение: — Не дразни меня! Я и так на взводе. — Да я немного, — рассмеялся мне в пах Василий и прихватил губами яичко.       Глубоко прихватил, поиграл с ним языком во рту. Выпустил с пошлым чмоком и присосался к стволу у основания пиявкой. — Вааассиииль! — выгнуло меня. — Такими темпами я до самого интересного опять не доживу! — А это тебе, значит, неинтересно, — прошелся по всей длине члена губами развратник.       Пощекотал уздечку и взял мой изнывающий от нетерпения член в горло. Глубоко-глубоко! Конечно, я не выдержал и спустил. — Блять! Да что ж это… Василь… — М? — Ты как? Я не хотел, но ты… Я не удержался, прости. — Зайка, по секрету, мне нравится мужская сперма, а твоя в особенности. Она сладкая. — Врешь ты все. Сперма сладкой не бывает. — Откуда ты знаешь? Ты же не пробовал. — Вот сейчас и попробую. — Может, потом? — Потом? — уложил на спину Василия я.       Он сыто облизал губы. Я немедленно его за это поцеловал, пробуя действительно сладкий, с ноткой горечи вкус самого себя. Хм. Неплохо. Очень-очень неплохо! — Да. Потом. После того, как я тебя своим, наконец, сделаю, — запустил руку между моими полупопиями Василий. — Звучит завлекательно, — прогнулся под его рукой я, за что и получил настойчивый палец в анус. Расслабил булки, чтобы принять второй… — Эй! Есть кто живой? Эй! Бам. Бам. Бам. — Алекс здесь? Бам. Бам. — Ваши люди груз принимать отказались! Ау! — Блять! Какого хера?! — Да будь оно все проклято! …       Я понял, что быть беде, едва Василий увидел специально оборудованную машину с рекламой зеркальной фабрики в окно, потому что он вылетел на улицу в одних трусах (тех самых, с корабликами) и заорал на всю деревню: — Это что? Зеркала?! Я отменяю заказ! Увози их отсюда нахер! — Еще чего! — возмутился водила. — Их тут тридцать штук, из которых двадцать под заказ! Кому они теперь нужны будут? — Мне плевать! Узнаю, какая сука их заказала, убью!       Я сглотнул ком ужаса в горле и нерешительно шагнул к машине: — Василь, зеркала заказал я.       Он словно на стену с разбегу налетел: покраснел, побледнел… и вдруг бухнулся передо мной на колени. Прямо в дорожную пыль! — Леша, пожалуйста, не надо зеркал. — Ты с ума сошел?! Вставай! — попытался поднять его на ноги я, но он обнял меня, спрятал лицо на моем животе и вставать отказался. Я испуганно пригладил непокорные вихры на его лохматой голове. — Василь, что происходит? — В этих зеркалах живет твое прошлое. Ты не хотел его вспоминать, помнишь? Это было мудрым решением. — Я не смогу жить, не видя себя в зеркале. Я же нормальный человек, а не вампир. — Зайка, давай подождем немного. — Немного — это сколько? — Год-два… — Что? Василь, я же не псих! — Ну… — Ладно, псих, но не конченый же! Подумаешь, в зеркало на себя посмотрю. Ничего страшного, — решительно сказал я и кивнул офигевшему от происходящего водителю. — Распакуйте зеркало. — Какое именно? — Первое попавшееся. — Леша, не надо. Прошу тебя, — посмотрел на меня снизу вверх Василий. — Не разбивай мне сердце, любимый! — Ты веришь в меня? — Не очень, — тяжело вздохнул он и поднялся на ноги. — Мог бы и поддержать, — ткнул его в бок локтем я. — Я поддержу тебя через пять минут. — Зачем ждать? Начинай прямо сейчас.       Водила поставил ростовое зеркало у борта машины. Василий встал за моей спиной, обнял и так мрачно засопел мне в висок, что я рассмеялся: — Не нагнетай!       Водила вжихнул ножом по картону, откинул створку упаковки зеркала в сторону…       Маленький, худой, полуголый, облезлобородый урод с исполосованной сетью ожогов левой стороной лица и искореженными шрамами шеей и ключицей побледнел до синевы, дрогнул в колене обрубленной протезом ноги и грохнулся в обморок.