Зеркало

      Тяжелая когтистая туша потопталась по мне, сползла на кровать, устраивая голову на моей коленке, и затаилась. Не к добру. Пришлось просыпаться: медленно, неохотно и ворчливо. Как выяснилось, Тимофея во всех грехах я подозревал зря: он с блаженным выражением на полосатой морде расположился возле моей культяпки и явно собирался дрыхнуть так вечность. Я повернул голову и увидел сидящего в кресле возле кровати с книгой в руках Василия. Весьма бледного на вид, надо сказать. Часы над его головой показывали четыре часа, судя по солнцу за окном, дня. Вот это я сурок! Целый день проспал! — Василь, ты чего меня не разбудил? — спросил я хриплым со сна голосом. — Работа же стоит! — Тебе нужно было прийти в себя, — отложил книгу в сторону он. Посмотрел на меня с нечитаемым выражением на моське и с места не сдвинулся. — Как самочувствие? — Если ты соблаговолишь оторвать свою шикарную задницу от кресла и приляжешь рядом со мной, то сможешь ответить на этот вопрос сам. Хотя нет. Я отвратительно себя чувствую, и мне срочно нужна мануальная терапия. — Мануальная, говоришь? — заулыбался Василий.       Потер виски руками, отложил книгу и плавным движением затевающего пакость хищника перетек на постель. Ух, как это меня завело! — И целовальная тоже, — вцепился в его солнечные вихры рукой я. Потянул на себя, растекаясь сиропной лужицей от ласковых, почти невесомых прикосновений его пальцев к плечам, ключицам и шее. — И сексуальная до кучи. — Зайка, я от твоих метаморфоз свихнусь скоро, — простонал Василий.       Сграбастал меня в объятия, роняя кота на пол (бедолага, опять ему не повезло), и исцеловал мое лицо с маньячным энтузиазмом. Я подождал, пока порыв утихнет, обшарил литое тело любимого руками и сдернул с него футболку, заодно укладывая спиной на кровать, чтобы простор для маневров обеспечить. Ну и на принадлежащее мне сокровище полюбоваться. Зрелище, как всегда, впечатляло. Еще бы штаны с него снять… — Делай со мной, что хочешь, — прочитал мои мысли Василий. Закинул руки за голову, улегся на постели ровно посередине и закрыл глаза. — Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы из окн… — Не руками? — перебил его я, не желая думать. Вообще.       Потом подумаю. После того как. Расстегнул ремень на Васькиных джинсах и укусил его за сосок на загорелой груди, заставляя невнятно материться. Заулыбался довольно, обвел языком пупок и занялся ширинкой. Василий приподнял бедра, я стащил с него штаны вместе с трусами и склонился над гладко выбритым пахом, зная, что надо делать… чисто теоретически. Ну да ничего. Я парень понятливый, разберусь по ходу дела. Воображение свое буйное подключу, опять же. — Как насчет губ, а, Василь? — Ууууух! — Хлюп-хлюп, согласен.       Воображение меня не подвело, а потому надолго Василия не хватило. Да что там! Его не хватило даже на пару минут: — О-господи-боже-ты-мой-не-могу-больше! — простонал он, и я попробовал его сперму на вкус.       Неплохо. Вполне себе, если не слишком часто. Я вспомнил, что он говорил про мою, и решительно пополз к изголовью. Хочу минет! С сексом у нас вечно облом получается, а мне уже тоже было невмоготу. Василий смотрел на меня, распахнув бездонные зелено-голубые глаза во всю ширь, и полыхал ушами, как факелами. — Теперь моя очередь, — сказал я, устраиваясь возле его головы с таким расчетом, чтобы… — Хлююююп… хлюююююп… Чпык! — Мать моя женщинааааах!       В общем, железная хватка на ягодице и умелый рот Василия срубили меня едва ли не быстрее, чем я уделал его. Я от накатившего облегчения мурашками с ног до головы покрылся и на постель упал с дрожащими конечностями. Василий меня немедленно в себе запеленал. Поцеловал в висок. Прижал к себе спиной. Укрыл нас одеялом чуть ли не с головой. И сказал тихо-тихо: — А теперь тебе пора вспомнить все, любимый. Хватит прятать голову в песок. — В маску, ты хотел сказать. — И это тоже. Толку никакого. Как и от убранных зеркал. Ты же понимаешь, что причина твоего неадекватного психического состояния не только физические травмы и вина за смерть Насти? Ты нутром чуешь, что с этой аварией все не так просто, как пел тебе все эти годы твой мудак-братец. Мы должны понять, что именно, а значит, ты должен вспомнить как можно больше с того момента, как Настя начала приставать к тебе на вечеринке. — Думаешь, надо во всем этом опять ковыряться? — засомневался я. — Да. Ты ведь не хочешь, чтобы настоящий убийца остался безнаказанным? — Это ты о чем? — Пришли ответы на мои запросы. Ты знаешь, что официально по документам за рулем машины был Александр? — Да. Он соврал ментам и врачам, чтобы меня не упекли за решетку. — Заботливый какой! А ты знаешь, что врачи нашли в твоей крови следы клофелина? Ментам на тебя было наплевать, ведь официально ты был пассажиром и выжил, другое дело твой брат. Врач, который тебя оперировал и втюхал тебе навороченный ножной протез до того, как ты начал хоть что-то соображать (спасибо ему за это огромное!), сказал, что Александр пытался забрать эти документы, но он их не отдал. Мало того, зная продажность своего персонала, положил в регистратуру их копии, а оригиналы убрал в сейф. Догадайся, что выяснилось, когда я сделал запрос? — Документы из регистратуры пропали? Это ничего не доказывает. — Лешка, наивный ты мой ангел. Хватит! Твой брат врал тебе, и ты это знаешь. Просто не хочешь верить в то, что он — мразь, не только убившая Настю, но и пытавшаяся убить тебя. Ты не мог быть за рулем той машины, потому что был в отключке! — А ты подумал о том, что будет, если я, в очередной раз (!), поверю тебе и по-серьезному закопаюсь в обрывки воспоминаний, а в итоге выяснится, что Сашка не врал? Ты понимаешь, что я опять свихнусь? — Не свихнешься. — Откуда ты знаешь? — Ты уже столько раз свихивался, что больше просто некуда. — Блять, Василь! Ну что ты за засранец-то за такой?! Я серьезно!!! — Тсссс, расслабься, успокойся и закрой глаза. Я буду рядом и помогу со всем, что бы ты ни вспомнил, справиться. Только вслух вспоминай, ладно? Все подряд! — Хорошо, — тяжело вздохнул я, зажмурился и позволил себе вспомнить то, о чем вспоминать не хотел. …       Я иду по террасе, думаю о некорректном поведении пьяной в дым Насти и о том, что у апельсинового сока, что дал мне Сашка, какой-то странный привкус. …       Я зеваю и оглядываюсь в поисках кресла, на котором можно покемарить, но вокруг только разноцветные бабочки и птички. Они теребят меня, хохочут и не дают сонному ангелу, которого я вижу в зеркале напротив, отдохнуть. Ему это точно не помешает. Вон какой бледный! …       Машина. Заднее сиденье. Меня трясет и мотыляет. Ангел придерживает мою голову и кричит на водителя так, что уши закладывает: — Зачем ты подмешал Лешке клофелин в коктейль, придурок?! — Это ты виновата. Нечего было к нему липнуть! — Да какая разница, к кому я липну, ревнивый мудак! — Большая! Он мой брат, и это усугубляет его вину. — Что ты несешь? Какую еще вину?! Лешка гей! — Вот именно! Он пидорас! Но при этом богат, знаменит и любим, а я, нормальный мужик, проклят всеми и вся. Где справедливость? — Он трудолюбивый ангел, а ты ленивый и распущенный дьявол! Ненавижу тебя! — Не преувеличивай. Ты же со мной спала. Значит, любила. И сейчас любишь. — Если бы Лешка не был геем, я бы к тебе на пушечный выстрел не подошла. Ты подонок, игрок и самодовольное ничтожество. Полный ноль в постели! Лешка меня до оргазма доводил, несмотря ни на что, а ты обо мне ни разу не подумал! — Тебе же нравилось! Ты кончала, я чувствовал! — В эти моменты я думала о Лешке. Всегда. Я люблю его и буду любить до конца моих дней. Его, а не тебя, понял?! …       Конец Света. Скрежет металла. Крик женщины. Хруст костей. Вонь бензина. Голос Первого Всадника Апокалипсиса полон ярости и ненависти: — Ты хотела быть с ним до конца жизни? Я выполнил твое желание! Вы предали меня. Оба! И будете гореть за это в Аду!!!       Мир взрывается пламенем, которое ласково лижет мой висок и щеку. Красивое такое. Оно бы лизнуло ниже, но там море крови, в котором легко утонуть, так что оно не торопится, а я тону, тону, тону… — Эй! Есть кто живой? — Тону… — Твою ж мать! Пацаны!!! Скорее! Он еще жив!!! …       Белый потолок. Белые стены. Белая простыня. Невыносимый писк больничных приборов. Отвратительно бодрый голос хирурга: — Мы не смогли спасти вашу левую ногу, Алексей. Ниже колена ее у вас теперь нет. — Лучше бы вы перерезали мне горло. — Не все так плохо, как могло бы быть. У вас есть деньги, а значит, вы можете позволить себе протез, который заменит ногу на 99%. Я могу заказать его для вас через знакомых в Штатах. — Мне все равно. — Тогда подпишите здесь, здесь и вот здесь. Это бланк заказа, я на всякий случай с собой прихватил. — А лицо мне новое случайно не прихватили? — Нет, но у меня есть парочка знакомых пластических… — Идите нахуй, доктор. — Ладно. Я понял. В другой раз. …       Сашка, бледный, как смерть, бродит по палате из угла в угол и сводит меня с ума, повторяя одно и то же: — Она мертва. Настя мертва. Сломала шею и сгорела. Превратилась в пепел. Навсегда. Умерла. — Сашка, перестань, — прошу я. — Ты убил ее. Убил! Я любил ее, а ты убил. Просто так. Ни за что! — Сашка… — Гори в Аду, сукин сын! Ей было всего 18! — Прости… — Простить? Вот так запросто взять и простить?! — Я сделаю все, что ты скажешь. Даже покончу с собой. — Ну уж нет. Огонь обнажил твою истинную сущность, чудовище, но оставил в живых, чтобы ты до конца своих дней помнил о том, что натворил. …       Я смотрю в зеркало, и меня снова рвет. Мое лицо с детства было мной, а теперь меня тошнит от одного только взгляда на то, что от него осталось. Почему я не умер в огне? Почему ни черта не помню о том вечере? Может, это наказание? Может, кто-то там, наверху, решил, что я претендую на лавры ангелов, и превратил меня в демона в назидание другим?       Я не могу больше смотреть на свое отражение. Я сойду с ума! Маска поможет мне сохранить остатки разума. А еще рисунки. Они помогут выплеснуть эмоции, разрывающие меня на части. И Сашка. Я должен искупить свою вину перед ним. Он любил Настю больше всего на свете, а я ее у него отобрал. …       Я стою на берегу реки в глухой деревне, смотрю на свое отражение в спокойной, как зеркало, воде заводи возле пирса, мерзну и отчаянно хочу умереть. Не помогла мне маска и рисунки. Не помогли психологи и даже психиатры, потому что пластический хирург, к которому привез меня Сашка, сказал, что огонь слишком сильно повредил нервные окончания, и никакая пластика не сможет сделать мое лицо прежним. Это конец всего. Кому нужен уродливый калека, если он не нужен даже себе самому?       Я покончу с собой, но не сейчас. Сашка — это все, что у меня осталось. Он ненавидит меня и имеет на это полное право, но он мой брат, и я люблю его. Я обещал искупить вину и выполню обещание: отдам свою жизнь в обмен на его. Он продолжит мою карьеру и порадует моих друзей, продюсеров и поклонников новыми работами.       Они не заметят подмены, потому что меня не было рядом с ними почти два года. Долгий срок для шоу-бизнеса. — Никто не должен заподозрить обман, — говорит Сашка. — Мои друзья будут наведываться сюда часто, так что веди себя, как я, и не вздумай снимать маску. Пусть думают, что ты, то есть я, псих, ведь это недалеко от истины. Может, мои карточные долги спишут. Чем черт не шутит? — Хорошо. — Займись рисованием, в школе у тебя неплохо получалось. Это поможет тебе оплачивать счета. На мои, то есть свои, деньги больше не рассчитывай. Я не дам тебе ни копейки! — Хорошо. — Имей в виду: я буду молчать о том, что ты натворил и кем стал; буду притворяться тобой на показах и фотосессиях; буду общаться с фанатами и не буду появляться здесь до тех пор, пока ты не искупишь свою вину до конца. — Тогда мы больше никогда не увидимся. … — Васька, еб твою мать, ты зачем снег на саженцы березовые кучей навалил? Сломал, поди, нахер все! — Что ты, как пожарная машина, воешь? Задумался я. О смысле жизни, высоких материях и бесконечности. Вот скажи мне, Семеныч, ты о смысле жизни часто думаешь? Тебе же уже под шестьдесят. Пора подводить итоги и делать выводы. — Ты мне свои мозгоебские штучки брось! Ты сюда дворником работать пришел? Вот и работай. Молча. — Я и работаю. Но молча работать неинтересно. Данные, полученные эмпирическим путем… — Я те щас лопатой по башке дам, и закончатся твои эмпиздрические пути в сугробе. Разгребай, чего навалил, и иди гараж откапывать.       Я стою на крыльце, ловлю диковинные снежинки пальцами и не могу оторвать глаз от лениво ковыряющего снег могучего деревенского парня, который нетривиально отлынивает от работы и то и дело бросает на меня крайне заинтересованные взгляды. Я не могу их игнорировать.       Они будят во мне того, кто умер. Того, кто уже давным-давно не думает о сексе. Того, кто вспоминает о нем, когда парень, заметив мой интерес, окончательно перестает притворяться, что работает: подходит ко мне, смотрит в лицо хитрющими зелено-голубыми глазами, а потом стягивает с головы черную пидорку, являя миру золото растрепанных волос, и расправляет плечи. «Косая сажень в плечах». Теперь я знаю, что это выражение значит. — Босс? Хотели чего? — Тебя, — беззвучно отвечаю я и впервые радуюсь тому, что мое лицо надежно скрыто маской. — Босс? — Меня зовут Алекс. — А я Василий. — Новый дворник? — На самом деле я умник и мозгоеб, а в дворники к вам пошел, чтобы форму не потерять, — улыбается Василий и нагло мне подмигивает. — Хотите, продемонстрирую? — Хочу, — говорю я и тыкаю пальцем в сугроб, из-за которого на него ругался Семеныч. — Иди, разгребай дело рук своих, умник. — Эх, Босс, ну что вы, в самом деле! Я ж о другом говорил! Что вы, намеков не понимаете? — Еще как понимаю и будь уверен, как только представится возможность, я твоим предложением поиграть мышцами на публику, воспользуюсь. — Заметано. … — Саня, привет, братан, как жизнь? Все еще в маске? Ты это, давай, заканчивай с ума-то сходить. — Не беспокойся, Сереж, в следующем месяце я закрою долг полностью, если ты об этом. — Не об этом, но ты молодец. Не думал, что скажу тебе это, но ты — парень, что надо. Слово держишь. Как отдашь денюжку, можешь в клуб возвращаться. Буду рад тебя за столом видеть. — Я подумаю. — Океюшки. Дела порешали, пора на отдых? — Конечно. — Чем удивишь на этот раз? — Охотой за двухметровым кроликом-плейбоем. Секс с ним бонусом победителю. — Аха-ха-ха! Саня, блять, ну ты затейник. Пошел я, Светку позову, да в комнату какую интересную заселюсь. Без нас не начинай!       Бритоголовый бандюган хлопает меня по плечу и уходит, а я поднимаюсь на второй этаж, захожу в спальню и, опираясь на косяк двери спиной, смотрю на переодевающегося в костюм кролика Василия, не моргая. Хотя… Какой костюм, господи?! Длинные уши на ободке. Черная шелковая полумаска. Белоснежная манишка с черной бабочкой. Широкие белые манжеты с черными запонками. Узкие черные трусы с белым помпоном хвоста сзади. Тяжелые армейские бутсы. Все.       Василий раздевается полностью, возится с трусами и манишкой, играет мышцами и никуда не торопится, словно знает, как меня от его сногсшибательного тела плющит. И не только плющит, но и колбасит. И выворачивает наизнанку от отчаяния, потому что я никогда не смогу подойти к нему, чтобы сказать, глядя прямо в зелено-голубые хитрющие глаза: — Я влюбился в тебя с первого взгляда и хочу, чтобы ты полюбил меня в ответ. Таким, какой я есть. Несмотря ни на что. — Поможешь? — протягивает руку он. — Манжета с запонками. Хер знает, как их застегивать. — Помогу, — соглашаюсь я.       Подхожу к нему. Вожусь с манжетой. Нервничаю. Топчу огонь желания ногами, но он не гаснет. — Ты понимаешь, что я делаю это не ради денег? — неожиданно прихватывает меня рукой за шею, под затылок Василий. Сверкает глазами. — Да, — вырываюсь я. Выравниваю сбившееся дыхание и вцепляюсь в его квадратный подбородок пальцами. — Я обещал дать тебе возможность поиграть мышцами на публику? — Я хотел поиграть мышцами для тебя! Не делай вид, что не понял. — Так играй. Я буду среди публики. — И станешь победителем, с которым я займусь сексом? — Тебя это напрягает? — Меня это возбуждает. Я займусь с тобой сексом, даже если ты маску не снимешь. Но лучше, конечно, без нее. — Не интересует.       Василий хмурится, а я провожу рукой по широкой груди, как бы поправляя манишку, и выгоняю его из спальни. Мне нужно время, чтобы успокоиться, выпить горсть таблеток и обрести умиротворение. Это помогает. Я смотрю на занимающего сексом Василия спокойно и думаю не о нем, а о смерти. Она мой бонус, а не он. … — Василь, перестань, ты же мужик! Мужики не плачут. — Плачут. Просто делают это, когда никто не видит. — Но не в таких же количествах! Подушка насквозь мокрая. — Тебе что, жалко? — Нет, но если ты не перестанешь рыдать, то я зарыдаю вместе с тобой. Буду оплакивать себя любимого, погружусь в депрессию и…       Как я и думал, этого оказалось достаточно, чтобы Василий вынырнул из моего безмерно гадкого прошлого и озаботился настоящим. — Никаких депрессий! — Согласен, — кивнул я, подхватывая с пола кота, которого едва не раздавил скатившийся с кровати Василий. — Ты куда собрался? — Вставай, одевайся. В замок пойдем, ужинать. — Может, ну его? Давай лучше сексом… — Никакого секса, пока не поешь! Да и о мужиках подумать бы не мешало. — О мужиках? Сдурел? Я те харакири мигом… — Ха-ха-ха, ревнивый ты мой зайка. Я про наших мужиков говорю, про деревенских. Петрович с Семенычем, поди, волосы друг на друге повыдергали. — С чего вдруг? — Они машину с зеркалами прошляпили. Понадеялись один на другого, и проебали все на свете. — Надеюсь, ты их за это не покалечил? — начал одеваться я. Желудок при упоминании еды проснулся и требовательно заурчал. — Пальцем не тронул, но если бы ты так долго не спал, в живых бы их сейчас не было. — Остынь, любимый, они нам еще пригодятся. — Для чего? — насторожился Василий.       Я подошел к нему, утонул в медвежьих объятиях и сказал так ласково и многообещающе, что его передернуло: — Я искупил свою вину полностью, и кое-кто скоро об этом крепко пожалеет. … — Зайка. — Ммм? — Зааайкааа. — Мммм! — Ну зайка… — Ммнямхрхрмхм. — Хоть вздрочни мне, что ли. Третью ночь ведь мучаюсь, на твой труп глядючи. Пожалей, а? — Извращемняммммхрхрммхм. — Вот же блядство. Опять уснул! …       Я загонял всех и себя в том числе. Один Василий держался бодрячком, но я знал, что и он на пределе, хотя бы потому, что вот уже вторую ночь подряд он меня не домогался. Вообще! Падал рядом со мной в обновленной спальне замка бревном и с трудом просыпался утром. Но я был неумолим. Я имел на это право, потому что мой родной брат-близнец сделал все, чтобы превратить мою жизнь в Ад и весьма в этом преуспел. Мало того, он убил Настю — девушку, которую, я знаю это совершенно точно, любил. Если черную зависть ко мне я еще мог хоть как-то понять, то ее убийство было выше моего понимания. Как можно убить того, кого любишь?! Мой брат — сумасшедший мудак, и это было очевидно всем.       Увы, Сашка был умным мудаком, иначе не прожил бы так долго и не наворотил столько дел. Мне пришлось собрать в кучу все мои покоцанные мозги, чтобы придумать план, благодаря которому я смог бы не только вернуть себе имя, деньги и друзей, но и отомстить. Василий, Семеныч, Петрович, а также дед Михей (примкнувший к нашей команде во время ремонта дома и окопавшийся в нем настолько прочно, что выгнать его не было никакой возможности) не верили в закон, но верили в правосудие, а потому поддерживали меня во всех моих злодейских начинаниях.       Очередная переделка дома была закончена ударными темпами, а новые зеркала развешаны на старые места. Информация о последних месяцах жизни Сашки, а также обо всех моих счетах (которые изрядно за время моего отсутствия истощали) и контрактах (половину из которых он благополучно проебал) получена. Актриса, в гриме похожая на Настю как две капли воды, призвана к нам в деревню, массовка рвалась в бой, а место в краевой психиатрической больнице пригрето. Так, на всякий случай.       Оставалось только подготовить декорации, чем мы, собственно, не покладая рук, и занимались. Вот тут-то и пригодились девайсы, оставшиеся от безумных вечеринок и садо-мазо-пыточных гостевых комнат. Они вписались в мои нереально реальные 3D рисунки как родные. Нам пришлось завешивать всю эту красоту простынями, потому что даже мне, автору и исполнителю, было от наведенного на дом временного марафета не по себе, что уж про остальных заговорщиков (коих с каждым днем становилось все больше и больше) говорить.       Василий, правда, делал вид, что не боится, однако после того, как я примерил черный облегающий костюм, на котором светящейся в темноте краской нарисовал абсолютно правдоподобный скелет и за который он меня чуть с перепугу не прибил, делать вид перестал. Обматерил с ног до головы и на полном серьезе пообещал свернуть шею, а следующим утром, не успел я глаза толком проковырять, вынес мне мозг. — Леша, я так больше не могу. Ты сделал все, чтобы свести с ума своего брата, но еще чуть-чуть, и сведешь с ума нас всех. За компанию! Петрович боится ходить по дому не только ночью, но и днем. Дети из Школы Искусств воруют огурцы с твоих грядок, закрыв глаза. Семеныч носит в кармане святую воду. Дед Михей гремит кандалами и днем, и ночью! — А ты? — А я хочу заняться с тобой любовью, но обламываюсь с этим так долго, что скоро стану импотентом. — Кто мешает тебе заняться этим замечательным занятием прямо сейчас? — томно потянулся я, незаметно укладываясь на левый бок: уродливой половиной лица в подушку, а культяпкой в одеяло. А что такого? Ангелом быть мне нравилось куда больше, чем демоном. Я им скоро снова стану (пластическая хирургия (настоящая, а не липовая, добрым братцем рекомендованная) мне в помощь), только вот с местью разберусь. Василий тяжело вздохнул, пересчитал мои (че-то как-то слишком сильно выступающие) ребра пальцами, коснулся глаз (надо полагать, серых кругов недосыпа под ними) губами и сказал: — Ты похож на сбежавшего из концлагеря ребенка. От тебя за прошедшую неделю одни глаза да локти остались. Какой секс? Обнять и плакать. — В депрессию впаду, — показательно надулся я и заполз к нему на грудь змеей. — Я на тебя зеркало уроню, мигом в себя придешь, — обнял меня он. — Тогда я опять все забуду, — обхватил его бедра ногами я и сел на него верхом. Поерзал попцом по паху. — И тебе придется начинать все сначала. — Я начну с главного. Скажу, что ты любитель гамбургеров и газировки, и буду кормить тебя ими с утра до ночи до тех пор, пока ты в колобка не превратишься, — засопел носом Василий и провел руками по моей спине, а потом и по ягодицам. Потискал их. Прошвырнулся до коленей и вернулся на мой напрягшийся попец. — Если я превращусь в колобка, ты меня разлюбишь, — склонился над ним я.       И начал прокладывать поцелуйную дорожку с соска на его широкой груди к шее. По кадыку языком. В колючую челюсть губами до губ, и не подумавших мне сопротивляться. — Я буду любить тебя любым, — прошептал Василий, гуляя руками по моей спине и все чаще ныряя под плавки на заднице. — Лучше люби меня сейчас. Таким, какой я есть, — поймал его на слове я. — Мертвого уговоришь, — рассмеялся он. Скинул меня на постель, запустил руку в трусы, чтобы…       Бам. Бам. Бам. — Парни, Настя приехала. Я ее по дому не поведу. Помрет еще со страху, а мне отвечай. — Блять! Да что же это! — Семеныч, ты специально?! — Пацаны, сил нет никаких! Давайте уже с делами покончим и расслабимся, а? Вы будете трахаться, как кролики, мы будем бухать, как запойные алкоголики, а мудак, который все это заварил, получит по заслугам. Ну же, ребята, отличный план!       Василий коснулся моих губ виноватым поцелуем и скатился с постели: — Пора, зайка. — Пора, — согласился я.       Взял с прикроватной тумбочки телефон, позвонил брату… и умер. …       Если бы не дед Михей со своими чудовищно бренчащими кандалами, я бы начало веселья банально проспал. В гробу было темно, тихо и очень удобно, так что я сначала задремал, а потом и вовсе уснул. Бабульки, которые должны были меня ночью отпевать (то есть караулить и помогать по мере необходимости), были выгнаны из дома Сашкой (пошли нахер, ведьмы старые, развели тут хуйню всякую!) ближе к полуночи, так что спать мне никто не мешал, чем я и воспользовался. — Лешка, слышь, пора воскресать, — снова побренчал кандалами дед Михей. — Полночь через пять минут. — Настя готова? — откинул половинку крышки гроба я. Сел, белоснежный балахон на себе поправил. Потянулся как следует. — Чур меня, чур! — отпрыгнул от гроба дед Михей. Перекрестился пару раз. — Красавец? — рассмеялся злодейским смехом я. — Не видел бы своими глазами, как тебя детишки разрисовывали, обделался бы враз!       Я принюхался. Дед покраснел даже сквозь привиденческий грим и поспешил сбежать. По делам как бы. Я похохотал злорадно ему вслед, прочищая горло, и вылез из гроба полностью. Снял ткань с зеркала, улыбнулся своему отражению и летящей походкой хромого зомби двинулся на раздавшийся из коридора крик: — Еб твою мать, отвали от меня! Ты же мертва!!! — Хр-хр-хр.       Мы прогнали Сашку через девять кругов Ада, оставляя меня напоследок.       Полуразложившаяся Настя выгнала его из моей спальни, в чем мать родила. Пол в коридоре пылал рекой адского огня в бездонной пропасти вулкана (чуть дом не спалили, выставив обогрев пола на максимум), так что объемный рисунок обжег голые пятки засранца по-настоящему и заставил бежать на выход быстрее ветра. Темные покрывала, которыми были завешаны зеркала на стенах, слетали с них перед его носом, являя 3D картины аварии, которые я срисовал с найденных в бумагах фотографий.       Сашка их почти не замечал (жаль, я старался) и несся по коридору, как ненормальный. Вот только вместо лестницы был нарисован Большой каньон, в глубине которого звенел кандалами призрак деда Михея, держащего в руках свою голову (папье маше детки из Школы сделали на совесть). Сашка, как и следовало ожидать, оступился и скатился вниз кубарем.       Прямо в руки поджидавшей его Смерти в черном балахоне со светящимися в темноте лепестками огня по подолу (я был против, но общественность победила). — Ты хотел обмануть меня? — ласково спросила она низким мужским голосом и вздернула Сашку на ноги за волосы одной рукой (Василий, наверное, даже глазом не моргнул). — Хотел отдать вместо себя брата? Ай-ай-ай. Какой плохой мальчик. — Пошла нахуй!!! — ожидаемо схватился за его руку Сашка и задергался от прошившего все тело электрического тока (Семеныч намутил, спасибо ему огромное). — Не усугубляй свою вину, Александр, — добавил в голос полтонны яду Васька-Смерть, уронил его на пол и взял в руки косу со светящимся лезвием. — Пойдем со мной добровольно, и я позволю тебе умереть так, как ты захочешь. — Я не хочу умирать!!! — заорал Сашка и рванул в холл, к парадной двери. Хапнул ручку. — ААААА!!! Завоняло паленым (кажется, Петрович чуток переборщил с нагревом медных элементов, ну да ладно), дверь открылась сама, и на пороге возникла Настя. — Я тоже не хотела умирать, — сказала она и протянула к нему полуразложившиеся руки. — Убирайся к чертям!!! — со всей дури толкнул ее в грудь он и влез в вонючую липкую жижу (Петрович этим желе гордился чрезвычайно) по локоть. Настя отплыла в сторону, а ее груди печально повисли на Сашкиных руках. — Блять, твою мать, дерьмо!       Груди плюхнулись на порог, порыв ветра (вентилятор под руководством деда Михея) захлопнул дверь (Василий-Смерть), хорошенько приложив Сашку по затылку и отправив в полет по нужному курсу — дороге из хрустящих под ногами человеческих костей. — Как ты смеешь топтать наши тела, смертный! — один за другим возникали вдоль дороги скелеты (старшеклассники из Школы, пришедшие на вечеринку с письменного согласия родителей).       Хватали его за ноги, за руки, за волосы и завывали на разные голоса (кто в лес, кто по дрова, но так получилось даже страшнее). А еще кидали в спину бегущего сломя голову парня кости (палки нужной формы выпиливали всей деревней) и загнали-таки его в парк. Туда, где веселились в мае мои гости с бензопилами. Семеныч лично разложил все, что недавно собрал, на прежние места, так что даже мне, идущему по пятам за Сашкой, от увиденного стало не по себе.       И тут дед Михей, чтоб ему, подкрался ко мне незаметно со спины и прямо в ухо как рявкнет: — Бу! — Блять!!! — подпрыгнул я. — Лешка?! — остановился среди полусгнивших трупов Сашка. Обернулся.       Я стукнул веселящегося вовсю деда по голове второй, бутафорской головой за то, что сорвал наш план, и шагнул вперед. Туи вокруг нас вспыхнули адским огнем (жалко их, конечно, но меня еще жальче), а я воздел руки к небу, импровизируя на ходу, и сказал замогильным голосом: — Ты предал меня, брат. Мне пришлось умереть, для того чтобы вспомнить, что на самом деле произошло в тот день, когда умерла Настя. — Этого не может быть! — заметался в бесконечном (старшеклассники сориентировались быстро и перетащили зеркала к туям) круге огня он. — Ты мертв! Это все галлюцинация. Я просто курнул лишнего! — А может, это совесть сжигает тебя заживо?       Я схватил горящую ветку (да здравствуют новейшие технологии защиты). Махнул ею. Неудачно, потому что Сашка в этот момент кинулся ко мне, так что прилетело ему прямо по голове. Волосы вспыхнули, он завизжал, я ахнул и ринулся его спасать, но Семеныч бдил, так что через секунду Сашку смыло с площадки мощной струей воды из пожарного шланга. Он отлетел в сторону, вернулся на маршрут и провалился в специально приготовленную для него яму с песком, вокруг которой немедленно выросли щиты-зеркала, заключая его в бездонный колодец, выбраться из которого невозможно. — За что ты убил Настю? — спросил я, поднимаясь по приставной лестнице и заглядывая внутрь. — Ты же любил ее! — Я не хотел ее убивать, но она не оставила мне выбора, променяв меня на тебя! Я ненавижу тебя за это! Да я за все тебя ненавижу!!! Ты, тупой, истеричный гомик, жрущий траву тоннами, как корова, и завязывающий себя узлами, как змея, сумел заманить в свои сети тысячи людей. Как?! Не понимаю!!! Мало того, ты сумел подняться на мировой олимп, так ни с кем и не переспав. Именно за это тебя до сих пор уважают все кутюрье до единого. Ты, асексуальный импотент, перевернул все с ног на голову и сделал девственность модной! Уму непостижимо!!! — Ты что, серьезно девственник? — ахнул Васька-Смерть и чуть не сверзился внутрь колодца. Ухватился за края щитов, но выпустил из рук косу. Она упала вниз и острым краем располосовала Сашке правую щеку. — Почему мне не сказал?! Да я ж тебя теперь… Да ты ж… Ох, Лешка! — Ха-ха-ха, — истерично заржал Сашка, хватаясь за щеку. — Братец, сука, ты и тут умудрился пролезть в дамки! — Не в дамки, — ткнул в Васькин железобетонный бок локтем я, радуясь огненной темноте вокруг всем сердцем. Вот уж не думал, что эта маленькая пикантная подробность всплывет хоть когда-нибудь. — В любовники самой Смерти. — И что теперь? Убьешь меня? — Нет. Превращу твою жизнь в Ад точно так же, как ты превратил в Ад мою. — Мало я тебе клофелина подмешал, — с искренним сожалением в голосе сказал Сашка. — Сгорел бы ты вместе с Настей в той машине, и все бы в моей жизни наладилось. — Тебе что, совсем меня не жалко? — севшим голосом спросил я.       Я придумал весь этот спектакль не только, чтобы вынудить брата признаться в убийстве, но и чтобы заставить его раскаяться. Чтобы услышать мольбу о прощении! Но его ненависть не поддавалась разумению. Это причиняло боль. — Ты должен был быть моей тенью, потому что я родился первым, а не наоборот! — крикнул он.       Невероятным кульбитом вывернулся из песка, в котором застрял по колено, и ломанулся в нарисованную стену колодца головой вперёд. Зеркальный щит рухнул, Сашка захохотал и бросился к причалу. — Хуй вам всем! Я живой, ясно?! Живой!!! А вы все — мертвецы! Ничего вы мне не сделаете! — Уверен? — спросила Настя и шагнула на стоящий возле причала плот, который удерживал на месте шестом вездесущий дед Михей. — Тебе некуда бежать, убийца. На той стороне реки тебя не ждет ничего хорошего. — Уверена? — хохотнул Сашка и ловко спрыгнул на первый камень брода. — Это вас там не ждет ничего хорошего! А я перейду на ту сторону и забуду о вас навсегда! Даже на могилы ваши не приду ни разу! — Твои руки в крови невинных. Ты не сможешь нас забыть. — Еще как смогу! У Леши на счетах достаточно денег, чтобы я не оставил о вас даже капли воспоминаний.       Очередной камень дрогнул под его ногой (не забыть бы, поставить его на место), и Сашка упал в воду там, где падать не стоило. Водоворот закрутил его, замотал, утопил… — Вперед, ребята! — крикнул Васька, придерживая нахлебавшегося воды, потерявшего всякое понимание происходящего парня за шкирку. — Он ваш.       Двое мужиков на практически невидимой в темноте лодке затащили Сашку на борт, дыхнули на него перегаром, капнули вонючей слизью с гниющих лиц, гоготнули, связали и повезли в местный обезьянник вместе с аудио записью всего, что он нам наговорил. Вероятность того, что мой сволочной братец не пойдет в отказ, была минимальной, но мы хотели дать ему шанс покаяться.       Увы, Сашка им не воспользовался, потому что его нервы оказались куда лучше моих. Он пришел в себя очень быстро, позвонил своему адвокату (который тут же пообещал засудить меня за хулиганство) и вышел из ментовки следующим же вечером. Правда, далеко мой дорогой братец не ушел, потому что машина, на которой он ехал в аэропорт в Пермь, попала в аварию: врезалась в припаркованный у обочины бензовоз и сгорела практически дотла вместе с ним. — Не вздумай себя винить. Мы тут ни при чем, — сказал Василий, когда мы садились в его Крузак, чтобы ехать домой после опознания. — Уверен? — Не надо было обманывать бритоголовых братков из Перми. Они страсть как не любят, когда их за дураков держат. — Думаешь, Сережа постарался? Он был очень недоволен, когда узнал, что я Алексей, а не Александр. — Все может быть. А может и не быть. Мы этого никогда не узнаем. Особенно, если спрашивать не будем. — Мы не будем. … …       Я сидел посреди кровати, обняв подушку, и не знал, то ли плакать, то ли смеяться, потому что как только (ближе к полуночи) мы приехали домой, Василий сошёл с ума. — Никуда не уходи, я скоро вернусь, — сказал он и развил бурную деятельность.       Выгнал всех (абсолютно!) из дому (и даже из парка!). Закрыл все двери изнутри (на засовы!). Вырубил электричество (во всем доме!) и финальным аккордом отключил телефоны. — Василь, что ты творишь? — рассмеялся его хищно-задумчивому виду я, когда он закончил разглядывать парк у дома в армейский бинокль (видимо, проверял, есть там кто живой или нет). — Думаю, надо в спальню топор нести или нет. — Зачем тебе здесь топор?! — Затем, — отложил в сторону бинокль и скользнул на кровать Василий. Отобрал подушку, подхватил меня за шею, под голову ладонью. Коснулся губами моих губ и сказал мрачно-решительно: — Если хоть кто-нибудь помешает нам заняться любовью, я его этим топором в капусту нашинкую. — Я тебе помогу, — сказал я, мгновенно заводясь как незнамо что и… — Пацаны! Еб твою… А че в доме света нет? Эй. Бля… Людии! Ау! Вы куда все подевались?! — Блять, да что же это?! — Это пьяный в дугу дед Михей, который дрых там, где я его не заметил, — простонал Василий, но в этот раз Я не собирался сдаваться.       Перевернул любимого на спину, избавил от одежды и разделся сам. Решительно уселся на его бедра и еще более решительно поцеловал. Он смял меня в своих сильных ручищах и тихо-тихо прошептал: — Лешка… Правда, что я буду у тебя первым? — Правда, — все-таки смутился я.       И утонул в нежности, любви и безусловной преданности, наполнивших бездонные зелено-голубые глаза Василия, с головой. Отдал себя ему на поругание, лишился, наконец, девственности и насладился процессом сполна, невзирая на мат, грохот падающей мебели и стоны шарахающегося по дому в полной темноте старого, пьяного, недобитого, но крайне упорного привидения. — Пацаны! Хватит мучить бедного старика! Выпустите меня отсюда!!! 17.05.17