когда мы вместе, никто не круче +123

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Закон каменных джунглей, Yuri!!! on Ice (кроссовер)

Основные персонажи:
Отабек Алтын, Юрий Плисецкий
Пэйринг:
Отабек/Юра, фоновый виктури
Рейтинг:
PG-13
Жанры:
Романтика, AU, Дружба
Размер:
Драббл, 4 страницы, 1 часть
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
Еще одна гоп-АУ, где спокойный мальчик Алтын ходит на борьбу, Никифоров достает заказы, а Плисецкий бьет людей трубой.

Посвящение:
анечке за кооперацию <з

Публикация на других ресурсах:
Запрещено в любом виде

Примечания автора:
dangerous gop-gop style
второй сезон зкд переебал меня в нечеловеческих местах и ему должно быть стыдно.
на фоне смутно играют кровосток, наадя и группа звери.
15 мая 2017, 08:28
— Юр, — сказал Отабек в ухо и висок, — пойдем. Подышать бы.
Вежливый просто дохуя. Нет бы сказать — Юрочка, ты в говнище с пива, зачем я вообще с тобой дружу, бухая ты малолетка.
Так нет, сидит, смотрит внимательно, дышит в висок.
Юра поежился.
Виктор посмотрел на них и заржал, запрокидывая голову и показывая белое горло и кадык — как горные пики.
— Я вас бояться буду, ребята. Один пить не хочет, второй… Таким людям доверять нельзя.
— Да это ты алкаш просто, — сказал Плисецкий и сфокусировал взгляд на Отабеке. — Го на балкон.
Гошка не заметил, засосавшись в телефон. Милка из своего кресла подмигнула — почему-то Отабеку. Юра не понял.
Бек пропустил его вперед.
— Вот и схуяли я тебя все время слушаю, — спросил Юра, старательно открывая окно. Вдохнул и аж зажмурился — свежий воздух пах паленым. Дышать — не надышаться. Родное, блядь, Подмосковье, милые сердцу трубы мусороперерабатывающих комбинатов.
Юра сгорбился, устраиваясь у подоконника. Выставил локти наружу, посмотрел на толщину культурного слоя копоти на той стороне подоконника и скорбно сказал ему: ах ты сука такая. Грязные локти там и оставил, что уж.
— На улицу не суйся, там экология, — предупредил он Отабека, пуская его тоже к окну. Сам вжался левым плечом в раму и вернулся к вопросу:
— Реально, схуяли?
Алтын пристроился справа и смешно нахохлил борцовские плечи:
— Не знаю. Ты мне скажи.
И улыбнулся — реально так. С ямочкой на левой щеке, щуря глаза и все такое. И глаза вроде просто карие, а тут — как чай крепкий напросвет.
Юра закрыл рот и сильнее высунулся в окно.
— Закат красивый чет, — не в тему сказал он. Заката почти не было видно, так, кусок между домов — и это они еще на окраине. — Я вообще обычно не пью.
— Я знаю, — серьезно сказал Отабек. Юра покосился — вроде правда серьезно.
— Мать же. Ну. И вообще.
И вообще, да.
Вообще — это когда он в тринадцать впервые намешал водяры с сэвэн апом и полез к Алтыну вешаться с признаниями и остальной ебанью, как малолетка. В смысле, реально как малолетка и полез.
Алтын тему не поднимал, пока Юра не спросил — вообще нихуя не помню, я ниче стремного не делал? И Отабек сказал — да вроде ничего, но я тоже не все помню. Какое совпадение.
Может, и была права дедова соседка Тамараванна из тридцать второй, и был боженька на свете. И иконы эти в красных углах у нее были не зря.
Пить Плисецкий больше особо не рвался. Ну там на мать с ее хахалями насмотришься — особо и не захочешь. Нахуй надо.
А Отабек зря никогда ничего не говорил. И с бухлом — сам не пил потом, когда на борьбе пошло наконец, а режим сделали железным. И вообще. И в том году с первым делом, когда Виктор от своих ментов наводку на колеса припер, а Бек смотрел еще в глаза, как в дуло пистолета — Юр, можем еще отказаться, серьезно это все. А Плисецкий злился — уебать бы ему сейчас в челюсть его красивую, в смысле отказаться, ему самому, что ли, деньги не нужны? Как будто колеса снимать — это людей убивать идти. У него вон семья, у Юры дед в больнице и мать как всегда. Деньги всем нужны.
А дело тогда и правда оказалось говном. Ну, с Никифоровым кто бы сомневался, он временами гнилым оказывался внутри, как старое полено.
И деду Отабек нравился, а это — лучший знак. Молодец, сказал, ребята, что дружите. Вместе держаться — это надо. Это хорошо.
Юра быстро зыркнул на Бека. Скуластое лицо красилось розовым, мягким, и на виске — тень.
Ага, подумал Юра. Молодцы. Только я бы тебя зажал прямо за гаражами за домом, но так да, охуенно дружим.
— И правда, — сказал вдруг Бек. — Красиво.
Алое солнце успело пройти дальше в прореху между громадами домов, став малиновым, как марганцовка, и теперь медленно проседало в дым мусоросжигательного завода.
Юра загляделся на все это, и на панели окон, бликующие, как очень гладкая фольга. Достал из заднего кармана телефон, сфоткал. Красиво, че.
— А эти долбоебы пусть там маринуются, — хихикнул он. — Гошан стопудово телкам своим строчит. Бедняга.
— А Кацуки где? — спросил Бек. — Виктора без него видеть как-то непривычно.
— А, — сказал Юра. — Не ебу. Работу работает, наверное.
Кацуки, он же лаконично окрещенный Плисецким как Япончик, был последним пополнением их рабочего коллектива.
Ну как. Виктор привел.

*

Виктор, сука, наебал и в тот раз. Дам хорошего знакомого парня, сказал он тогда, уверен вот прям как в себе самом. От сердца отрываю.
Дал, как молодец.
— Ты охуел, — сказал тогда Юра.
— А ты охамел, — весело сказал Виктор. — Большой совсем стал, Юрочка. Наглый.
— А ты старый и припизднутый в край, — сказал Юра. — Специально для старых и убогих: я вот этого индивида вообще впервые вижу, например. Мне с ним идти вообще резона ноль.
Виктор обиделся, надул губы, как маленький.
— Не доверяешь? Как же ты со мной работать собрался… Гош, ты как? Товарищ казах?
Отабек не дернулся. Юра зло пихнул его в кожаный бок куртки, проскользив по ней локтем — че молчишь-то.
— Ну, — сказал Гоша, — если ты за него ручаешься…
— Предатель, — сплюнул Плисецкий. — Может, эта китайская рожа мне потом по затылку и врежет, в общей куче, мне откуда знать.
— Юри японец, — нежно сказал Виктор.
— Да мне…
— В самом деле, Виктор, — молвил человеческим голосом Отабек, — мы же его не знаем. С новыми всегда сложно.
— Так я же вам про него говорил, — объяснил Виктор и насел на несчастного япончика со спины, приткнув подбородок на плече. Тот опустил очи долу. — Даже с фотографиями. Отличный парень, умный, ловкий, ответственный… иногда даже слишком. Правда же, Юри?
Япончик покраснел, как девушка.
Пизда рулю, подумал Юра. Охуенно. Удружил, блядь, Виктор.
Пизда рулю, думал Юра, когда потом Япончик мелькнул-сверкнул бабочкой, и как-то заглушил с одной этой несчастной бабочкой все крики и всю свалку вокруг, и лицо у него стало — либо в Кащенко, либо за экзорцистом, либо дар это божий и надо срочно падать на колени и смотреть. Потому что не в меру резвые хозяева гаража стухли и попятились, и Япончик — Япончик смотрел и двигался так, что Плисецкий бы пятился и сам.
Юра думал — он неплохо выглядит, когда в настроении, его несколько раз оттаскивать приходилось и монтировку из рук выбивать. Думал, что Отабек — те пару раз, когда была полная пизда и у Бека было темное лицо и глазищи черные и страшные, как смоль. Думал — Никифоров.
Но это он Япончика не видел, оказывается. Вот он был отбитый.

*

— Они собаку по утрам выгуливают вместе, прикинь? Каждое утро, восемь-ноль пять. Сам видел. Ваще как семейная пара.
Отабек пожал плечами:
— Почему нет? Нормально же.
— Нормально, — сказал Юра. Помолчал, посмотрел на малиново-закатное лицо Бека. — Слушай, Бек. Вот ты мне друг?
— Друг, — просто сказал Алтын.
— Какую бы я хуйню ни спорол? Или ни сделал?
Отабек посмотрел на него в упор, и Юра про себя взмолился — только не говори, что всю хуйню я уже успел сделать. Потому что еще не всю.
— Ты прежде всего мой друг, какую бы хуйню ни спорол, — серьезно пообещал Бек. Как клятву давал, или еще что такое торжественное, от чего было неловко и лестно, и щекотно сжималось под ребрами.
Юра дергано выдохнул. Сердце стучало страшно громко, как железнодорожный состав по стыкам рельс, и отдавало в горле и ушах. И еще почему-то в раскусанной нижней губе.
— Заебись, — сказал Юра. — Я это… Вот что спросить хотел.
— А?
— Помнишь Милкину днюху три года назад?
Бек помолчал, уставившись на санитарно-белый сайдинг на стене, и сказал тихо:
— Помню, Юр.
И много?
И молчал?
Ебать.
И правда, очень интересный был сайдинг на Викторовом балконе. Белый, симметричный. Юра тоже заценил.
— Извиниться хочешь? — еще тише спросил Бек.
— А надо?
— А хочешь?
— Не знаю, — прошептал Юра, чувствуя, что снова поплыл. — Ты мне скажи.
Бек повернулся к нему, мазнув плечом по плечу. Посмотрел внимательно и растерянно, как мальчишка. Он редко на свой возраст выглядел, а вот сейчас — да.
Он как-то учил Плисецкого, как перезаряжать макарыч — и ничего, что простой пневмат, все равно прикольно. Обстоятельно, с разъяснениями — что куда идет и в какую очередь. А потом Бек попытался запихнуть этот макар в новую неразношенную кобуру, и было у него ровно такое же удивленное юное лицо. Юра тогда очень старался не ржать.
Сейчас было не смешно. Было — как гильзу у мушки поставил и на вытянутую руку, тренироваться. И давишь на спусковой крючок, втопляешь до холостого щелчка, и рука трясется уже от статического напряжения — а гильза должна стоять.
И смотришь, смотришь, как она стоит и не падает.
Бек потянулся к нему — всем телом, лицом — к лицу, и рукой тоже. Тронул пальцами волосы на виске.
Воображаемые гильзы посыпались к хуям.
— Можно?
Нужно, блядь, подумал Юра, зажмурился и кивнул.
Бек выдохнул и поцеловал его в щеку.
— Сука, — сказал Юра и открыл глаза. — Сука. Блядь, Алтын. Че ты как падла…
Качнулся вперед, лбом в ключицу, и неровно вдохнул. Отабек тронул его за вздрагивающее плечо:
— Юр, ты…
— Я, — выдавил Юра. Поднял лицо и сквозь душащий смех объяснил:
— Бек, ты пиздец. В щеку. Пиздец просто.
— А, — сказал Отабек без тени раскаяния. Бэ, сказал Юра и снова засмеялся тряским, настырным, как кашель, смехом.
В стеклянную дверь балкона вежливо постучали. Плисецкий отскочил, застыдился и придвинулся обратно ближе. Че там теперь.
Заглянула Мила.
— Мальчики, у вас все нормально? Мы вас потеряли что-то…
— Все нормально, — сказал Отабек, потому что было нормально и будет еще даже лучше. И Юра кашлянул одновременно сквозь смех:
— Заебись.