Монстры против драконов-2: битва титанов

      Ждать — это самое хреновое, что Бог смог придумать для человека.       Ждать.       Считать эти гребаные минуты, дни, не зная наверняка, что дождешься, но все-таки надеяться или, наоборот, опасаться, что все-таки дождешься.       Ждать.       Вытягивать этим ожиданием из себя последние силы.       И стараться запихнуть подальше эмоции и чувства, которые настырно лезут наружу, напоминая о себе: мол, да, Мон, и вот такие отвратительные мы у тебя тоже есть, а ты забыл? Или даже не знал? А мы тут! Вот такие хуёвые, да. Приятно, блядь, познакомиться.       Мы, мол, ребята простые, и мы, на самом-то деле, у каждого в друзьях. Просто не каждый нас из своей мерзкой душонки наружу выпускает.       И зовут нас по-простому. По-честному.       Вот, например, «Желание смерти другому человеку». Ага. Есть такое, да? А как же!…. Этот товарищ всегда следом за «Ревностью» подтягивается. Обычно вместе с «Ненавистью» и парой бутылок виски. И эти ребята остаются обычно надолго. Их хрен выпрешь потом.       Или вот, познакомься, «Сорванная крыша». Не узнал? Думал, этот перец как-то по-другому выглядит? Неееее… То у него аватарка такая креативная, а на самом деле он такой — дыхание тяжелое, под ребрами больно, костяшки на пальцах — в кровь, сознание помутненное… Ну и ощущение чужой кожи, разрывающейся под кулаком, куда ж без этого?       Много их. Всех не перечислишь. И все высовываются аккурат, когда ждешь. Опасаешься, не веришь, молишься, чтоб не дождался, но, блин, упорно, в глубине души, маскируя за повседневной улыбкой, ждешь, блядь…       Рэпмон терпеть не может ждать именно поэтому. И вообще старается лишний раз никогда ничего не ждать. Но его, как бы, блядь, никто особо не спрашивает. Поселяется это чувство само, обустраивается поудобнее и называет себя пафосным именем «Предчувствие».       В такие моменты Мон старается отвлечься и с особым рвением приступает к своим обязанностям лидера. И, так сказать, экстравертит на полную катушку.       Для начала вставляет пизды мелким.       Тэхёну, тому всегда есть, за что. Тот вечно и во всем перегибает палку. Такое впечатление, что у него под кроватью прям их целая упаковка. И он с утра прям вот выбирает, какую бы сегодня перегнуть бы?.. Понимаю, звучит двусмысленно и неоднозначно, но по-другому тут не скажешь.       Чонгукки в этом плане более стабилен, хотя тоже… как вытворит…что-нибудь. — Ты нахуя капустой подрался? — спрашивает Мон в бешенстве, озираясь посреди украшенной капустными листами и их обрывками кухни.       Капустой! Это ж додуматься надо!       И не надо ему объяснять, что, мол, нес в каждой руке по вилку капусты, а тут на кухне Шуга повздорил с Чимином, а Чонгук в стороне остаться не мог, поэтому заступился и за того, и за другого, то есть, грубо говоря, накостылял и тому, и другому.       Капустой, блядь!       Не выпуская капусты из рук!       В результате стоит посреди кухни, сам не понимая, что натворил, в руках по кочерыжке… Вершитель справедливости хуев. — Где Джинни-хён? — вопрошает Намджун. — В бутылке, — понуро отвечает Тэхён.       И он даже почти не прикалывается, потому что это примерно на девяносто девять и девять правда. Потому что Джинни не выпускает из рук элитный алкоголь уже третий день и громко сетует при этом, что не пролазит в бутылочное горлышко, как и положено любому Джину. Соответственно, не может поселиться жить прям в целительной жидкости.       Ну, Джина понять можно. Когда любовь всей жизни внезапно сообщает, что собирается замуж, потому что «…все равно у нас будущего нет, ты ж понимаешь… а этот парень такой хороший… русский… а русский парень в огне не горит… русский парень в воде не тонет… и далее по тексту песни…». Из чего Джин делает вывод, ЧТО именно данный конкретный парень собой представляет. Свой субъективный очень, конечно, вывод, да еще и щедро приправленный текилой. Оттого особо яркий и эмоциональный.       В результате: — Где Джин? — У него разборки, — сообщает абсолютно спокойно Шуга. — С кем? — Со стулом. — С кем, блядь?! — почти взвизгивает лидер. — С табуреткой, — повторяет Шуга без тени улыбки и с таким видом, что, мол, чего тут непонятного?       И действительно. Ясно же, как белый день. Абсолютно рядовая ситуация. Джин же каждый день вот так сидит на кухне в одних шортах и орет на табурет, стуча по столу зажатым в кулаке стаканом. Пьяный. До последней возможности. — Вставай, сука! — орет он, периодически вскакивая и тряся табуретку, как он думает, за грудки. — Встань и поговори, как мужик. Давай разберемся как пацан с пацаном!       Табурет и рад бы встать и разобраться, поскольку Джин уже, честно вот, заебал. Не первый час ситуация длится. Но, во-первых, он табурет, причем табурет сломанный, без одной ножки. Во-вторых, он и так стоит. Худо-бедно, чуток накренившись, грозясь завалиться на бок при первой возможности, но стоит.       Джин не унимается. — Я к тебе сам пришел! Сам! Потому что я лучше! Круче! Сильнее тебя! — И красивее… — подсказывает от двери Мон. — Это детали… — отмахивается Джин. Хотя согласен.       И опять подрывается с места и хватает табурет «за грудки». Поскольку тот продолжает упорно молчать… по причине нечеловеческой выдержки и банального отсутствия рта, … всебантанья принцесса возвращается за стол, делает еще глоток с горла и красиво засыпает на салфетнице.       Наутро Джин перед табуреткой, конечно, извинился. По настоянию лидера. Но Сахарок посоветовал прислушиваться-таки к дверным звонкам, ибо самое время нагрянуть Белой Горячке.

***

      В комнате у Мона глухо. Хосока нет уже третий день, только ночевать приходит. У него там съемки какие-то и запись на студии, и он еле-еле успевает найти щель в расписании, чтобы в туалет забегать. Мону невыносимо хочется его увидеть. И он соображает, как бы это провернуть, но повод находится сам собой — лежит на покрывале и заливается рингтоном: Хоби забыл в общаге телефон. Невероятный случай, видать, реально забегался пацан.       Мон тянет руку, собираясь взять айфон и придумать способ отвезти его своему парню, но залипает на незнакомый номер. Ну как незнакомый… Тому, кто когда-то втихаря шпионил в катоке за грустной односторонней перепиской, очень даже запомнившийся и знакомый. И Мон на звонок отвечает, отгоняя прочь мысли о том, как именно и с каким садистским удовольствием Хоби ему за это потом всыплет пиздюлей.       Мон молчит в трубку, а на том конце, не дожидаясь ответа, начинают говорить так быстро, будто опасаются, что будут узнаны и разговор прервется. Говорят, что хотят увидеться, что готовы ждать, сколько угодно, что, «может быть, ты все-таки придешь… когда-нибудь… и ты просто знай, что я всегда жду». И где «жду», и когда «жду»…       Мон из входящих номер удаляет. И носит в себе этот секрет несколько дней. Отсчитывая, где, и когда, и сколько уже раз там, на другом конце провода, так и не дождались Хосока. И этот секрет поселяется у Мона под ребрами и все время давит. И однажды он собирается и идет. Туда, где ждут Хосока.       Фигура у Джиёна красивая. Ростом, конечно, Мон откровенно может похвастаться, но фигура — полный аллес. И сам красивый. Примарафетился. Как на свидание шел, мудак.       Увидеть Мона для него, понятно, неожиданность. Поэтому они минуту стоят и просто смотрят друг другу в глаза. — Он тебя прислал? — с сомнением в голосе спрашивает Дракон. — Это я тебе на звонок ответил, — честно признается Мон. — Он не знает даже.       Еще минуту смотрят друг на друга. — Что же он в тебе нашел такого? — нагло вскидывает взгляд Джиён, ощупывая им ямочки моновские на щеках. — Та же хуйня, — возвращает вопрос Мон. И лукавит. Потому что понимает, что.       И достает из глубокого кармана пальто бутылку виски. — Выпьем?       Пьют молча. Долго. Уже вечер становится густым. Уже пруд, что в самом начале встречи был окрашен ласковыми красками заката, стал невиден за густыми чернилами ночи. Уже официант закрытого на время их присутствия уединенного элитного ресторанчика возвращался раза три-четыре с точно такими же бутылками виски.       Не говорят, хотя слова у каждого свои крутятся и на языке, и в сердце. Да и о чем тут говорить? Один любит, другой любит. И оба невыносимо. И оба не уверены, взаимно ли. И оба от этого пьянеют быстрее, чем следовало бы. Хотя кажется, что должны бы медленнее. — Я хочу тебе разбить лицо, — наконец, выдыхая тяжело, отбрасывая очередную бутылку в сторону, заявляет Монстр. — А я тебе, — тяжело сглатывая комок в горле, отвечает Джиён, так же тяжело. — Я ни за что не отступлюсь и не отдам его тебе, — встает со скамьи Мон. — А я — тебе, — поднимается следом Джиён.       Мон делает шаг вперед и берется пьяными слабыми пальцами за воротник хрустящей черной рубашки Джиёна. Пальцы Джиёна пьяно цепляются за мягкий ворс рэпмоновского пальто. — Оу, да у нас тут рыцарский турнир, — раздается справа знакомый, чуть скрипучий, как показатель того, что его обладатель почти в бешенстве, голос Хосока. — Прям битва титанов. Можно мне один билет в первый ряд?       Оба даже голову не поворачивают к нему, продолжая сверлить друг друга глазами. Глаза у Джиёна темно-карие, хищные, ресницы прикрывают их, будто защищая их блеск, сохраняя его для того, что внутри. Прекрасные, невыносимые в своем совершенстве губы поджаты, а нижняя губа поблескивает в мощном свете шеренги фонарей. Капелька пота блестит во впадине над верхней губой, манит так, что Монстр начинает задыхаться.       Хосок смотрит внимательно, сложив руки на груди, а у самого будто дрожь поднимается откуда-то от колен. Ему кажется, что, сделай они еще хоть шаг, и он, сам Хосок, станет здесь явно третьим лишним. И, кажется, навсегда. Уж кто-кто, а он-то знает о знаменитом драконьем магнетизме не понаслышке.       Но и о том, как может любить и каким может быть верным его Намджун, Хосок тоже знает не понаслышке.       А потому сдерживает порыв кинуться между этими двумя и оскорбить одного своим недоверием, а другого — двусмысленностью ситуации. — Откуда ты знаешь? — вдруг спохватывается Мон, чуть поворачивая голову в сторону Хосока, но продолжая пристально следить за малейшим движением Джиди. — Знает, — говорит Дракон. — Я не один раз звонил. И каждый раз наговаривал на автоответчик. — Раз пятьсот звонил, если быть точным… — ехидничает Хосок со своей наблюдательно-выжидательной позиции. — … если быть точным… — поправляет его Джиён, — то я звонил семьдесят четыре раза, а на семьдесят пятый мне ответили. И потом я еще звонил четыре раза. И сегодня бы еще позвонил.       И дергает Мона на себя.

***

      Когда запыхавшийся и уставший удирать от Тэхёна по коридорам Чонгук открыл входную дверь, уже с минуту угрожавшую какими-то истерическими звонковыми трелями, он увидел картину, которая, если бы была сценой из фильма, могла бы претендовать на призовое место в рейтинге самых талантливых сцен, снятых под грибами или чем-то позабористее.       На пороге стояли Намджун и Хосок, а между ними абсолютно грациозно, с присущим ему обаянием и непревзойденным талантом, завораживая своей потрясающей харизмой, пребывал в полнейшей отключке совершенно немычачий Дракон.       Намджун и Хосок полушепотом, чтобы не сильно палиться перед камерами наблюдения, о чем-то яростно препирались, поддерживая безвольного лидера бэнгов исключительно из остатков гуманизма в душах. — Он сам нарвался! — оправдывался суровым шепотом Намджун. — А ты не мог просто с ним подраться? — шипел раздраженный Хосок. — Обязательно надо было вырубать его с первого удара? — Я ж мужик! — возмущенно вышептывает Намджун. — Мужик он… — улыбаясь уголком рта, хмурит губы Хосок.       Когда Чонгук открыл им дверь, они, не прерывая накаленной беседы, шагнули через порог, переволакивая следом драконью тушку, и на этом посчитали свою миссию выполненной и опустили руки, чтоб схватить уже за грудки друг друга.       Джиёну подаренная свобода на пользу не пошла, и он в свободном падении устремился к полу и непременно встретился бы с ним, если б не заботливо, а больше с перепугу выставленные вперед сильные руки макнэ.       Когда в прихожую на шум выглянули сначала Тэ, а потом Шуга и Чимин, Хосок уже практически размазал словесно Рэпмона по его пьяному самолюбию, все также слегка приподнимая его за грудки от пола, а Чонгук трепетно и все так же на вытянутых руках удерживал Квон Джиёна, повисшего над полом строго на 45 градусов и превращавшего эту композицию в немного пафосную букву N.

***

      Открыть глаза Дракону далось нелегко. Во-первых, они чисто механически не поддавались, видимо, слипшись от большого количества виски. Во-вторых, было немного страшно.       Нет. Страшно было во-первых, и не немного. Было реально жутковато. Потому что вокруг гудели совершенно незнакомые голоса, часть из которых напоминала восторженный фанатий полушепот. И если ты, Джиёша, опять заснул, не дойдя до квартиры, и сейчас просыпаешься на виду у изумленной публики, то замять и этот скандал выйдет дороговато. Особенно в моральном смысле.       Представив возможные последствия, Джиён слабо простонал, и голоса сразу стихли. И в звенящей тишине раздался тихий, такой знакомый, такой родной каждой своей ноточкой голос Хоби: — Очухался наконец!       Знал бы Дракон о существовании картины Решетникова «Опять двойка», он бы сказал, что именно она лучше всего описывает то, что предстало перед его как никогда узкими и все еще мутновидящими глазами.       Посреди комнаты стоит понурый Намджун с полупустой бутылкой виски в руках. Он так и не снял пальто, поэтому сейчас выглядит вспотевшим, расстроенным, а от этого еще более расхристанным. Перед ним с преданным блеском в глазах скачет Чимин, прося в подробностях и деталях объяснить, какого, собственно, хуя, здесь происходит.       У стола, сложив руки на коленях, олицетворяя собой всю скорбь мира, обманутые надежды человечества и наижесточайший сушняк с бодуна, сидит Джин, так и не удосужившийся надеть хоть что-то кроме шорт.       Шуга, преданный Джину сегодня как никогда и как никогда согласный сегодня с ним во всем, включая вину табуретки, мельтешит по кухне, делая вид, что прогуливается. Видя, как заинтересованно и почти плотоядно поглядывает Чима в сторону непрошенного гостя, ему невероятно хочется схватить донсена за шиворот и закрыть в комнате на замок. И он уже даже придумывает, чем мог бы его занять, чтоб Чима не скучал. И уже даже успевает пару раз покраснеть в ходе обдумывания деталей. Но щенячий восторг Чимина от того, что на их бантаньем диване в их бантаньей общаге сейчас отходит от алкогольного коматоза сам G-Dragon, так умиляет, что у Шуги, вот честно, просто не поднимается рука…       Картину дополняют два застывших изваяния.       Во-первых, Хосок замер у окна, надулся, от чего стал еще красивее, и только поливает издалека Намджуна своим презрением. Его высветленные волосы золотятся на фоне желтого лампового света, распыляя это золото на кожу. А в глазах так круто замешана обида пополам с бешенством, и это делает его настолько холодно-стервозно-сексуальным, что Джиён даже немного подвисает сквозь полуоткрытые глаза. Но потом переводит взор на второе изваяние.       Второе изваяние — это Чонгук, который как уселся в ногах сгруженного на диван Дракона с ручкой и блокнотом для автографа в руках, так и с места не сходит, поглощая Дракона глазами. Он смотрит на GD-сонбенима такими влюбленными глазами, что даже Тэ сверлил-сверлил его негодующим взглядом, фыркал-фыркал, пыхтел-пыхтел, потом пару раз обиделся, один раз даже с образцово-показательным обмороком, и плюнул на это дело. Потому что все попытки оторвать Чонгука от затяжного обожания пьяного в сопли Дракона успехом не увенчались.       И вот теперь Чонгук тихо фанючит у постели кумира, а Тэ копошится вокруг, то и дело задирая футболку Джиди и пытаясь запечатлеть на камеру смартфона в деталях все его знаменитые татуировки.       Дракон смотрится невероятно трогательным, переодетый в джинову розовую футболку — он в ней выглядит особенно хрупким, кавайным и няшным. Переодеть Джиёна пришлось, поскольку встречи с крепким рэпмоновским кулаком дизайнерская черная рубашка все-таки не выдержала. Поэтому к чувству горечи и стыда, которые сейчас испытывает Рэпмон, примешивается еще и паника от лихорадочных подсчетов, во сколько примерно миллиардов вон (если вон!) обойдется ему изодранный предмет драконьего гардероба.       Когда Дракон заворочался, приходя в себя, в бантаньем логове воцарилась тишина. Шесть пар цепких глаз пристально следили за ним, и лишь Хоби спокойно, скрестив на груди руки, просто ждал, когда уже вся эта ситуация придет, наконец, к своему логическому завершению.       Кто знает, что такое сила драконьей харизмы и магия драконьего обаяния, тот понимает: даже один ВИП, оставшийся наедине с кумиром — уже сила разрушительная. А когда таких ВИПов несколько, и когда один из них — Чонгук, то может случиться все, что угодно. — Выйдите все, — сказал тихо Хосок. — Пожалуйста.       Шуга, будто его с короткого поводка спустили, с несвойственной для него скоростью рванул к Чиме и, ухватив его за капюшон батника, вместе с ним рванул на выход.       Джин перед тем, как покинуть гостиную, подошел к Хоби и тихо попросил позвать, если нужна будет помощь. А поскольку от опухшего, всклокоченного и злого с бодуна Джина могла понадобиться помощь только в деле «напугать кого-то до полусмерти», то Хосок заверил его, что обязательно воспользуется его предложением.       Постепенно комната опустела.       Даже Монстр, чуть пригнувшись под свирепым взглядом Хоби, отправился в сторону ванной на поиски уцелевших частей рубашки.        Даже Тэхён, крайне недовольный, до предела возмущенный, покрасневший от злости и вспотевший от несправедливости, отцепил, наконец, цепкие пальцы от дверного косяка и позволил выпнуть себя в коридор.       Чонгук не соглашался выходить ни в какую.       Он сидел на том же месте на диване, сжимая кулаки, а в кулаках сжимая ручку для автографа, и грозился убить любого, кто решится разлучить его с любимым сонбенимом. Хоби его уговаривал, просил, предупреждал, угрожал и даже пытался шантажировать. Когда он перешел к смертельным угрозам, Чонгук решительно встал с дивана, но, как оказалось, только для того, чтобы скрутить Хоби руки за спиной. Когда Хосок обнаружил себя на плече Чонгука быстро транспортируемым в сторону двери, он понял, что проще разрешить. — Ладно, ладно! — заколотил он ладошкой по широкой спине макнэ. — Даю тебе пять минут! — Десять, — буркнул Гук, замедляя шаг. — Семь! Ни нашим, ни вашим! — торговался Хосок. — Лаааадно…       И счастливый Чонгук вернулся к Дракону. Тот за это время успел встать с дивана, сильно покачиваясь, умыться на кухне, и сейчас вытирал лицо джиновой футболкой.       Фанючье светопредставление началось строго по расписанию.       Началось с автограф-сессии, и уже на моменте «Хенним, а можно, я спою для тебя «That XX»?» Хоби буквально застонал. Застонал и подумал: какое счастье, что Чонгук стал айдолом, а не фанатом какого-нибудь айдола. Он бы житья своему кумиру не дал. И еще подумал, что на месте Бибера сделал бы все возможное, чтоб не оказаться с макнэ на одной сцене. Потому что неизвестно, чем все это может закончиться.       В любом случае, уже на демонстрации бицепсов и трицепсов Гука, плавно переходящей в серию совместных селфи с Драконом, Хосок ржал как лошадь, оправдывая во многом свое самое нелюбимое прозвище.       К чести Чонгука, он уложился строго в семь минут, а затем без скандала покинул комнату. Попытавшись, правда, покинуть ее, похитив GD, но таможня в лице Хоби не пропустила. Когда за ним захлопнулась дверь, Дракон поднял напряженный взгляд на Хоби. Он не был уверен, но понимал, что ничего приятного от их уединения ему ждать не стоит.       А потому ошалел, почувствовав внезапно его губы на своих.       Мягкие губы Хосока, долгожданные, сладкие…       Джиёна будто током прошило не столько от самого ощущения этих губ, сколько он внезапности поцелуя.       Дракон целовал их так невесомо и бережно, что у Хосока в какой-то момент это вызвало чувство сродни восхищению — его умению держать себя в руках, его трогательной влюбленности и его трепетному отношению к Хоби.       Он почувствовал на своей спине руки Дракона, почувствовал, как его красивые тонкие пальцы сжимают тонкую ткань футболки, как прожигают горячие ладони эту ткань насквозь, чуть не оставляя ожоги под лопатками.       Он почувствовал, как участилось дыхание Дракона, как его губы становятся все настойчивее, все требовательнее, как они захватывают все новые территории, поглощают, подчиняют. Он почувствовал, как растет возбуждение Дракона, его азарт, его властность, всегда присущая ему в такие моменты. Он почувствовал, что если и останавливаться, то следует это сделать здесь и сейчас.       И он остановился.       Они восстанавливали дыхание медленно, соединившись лбами, не смотря друг другу в глаза, и молчали. Затем Хосок молча взял ладонь Дракона и передвинул ее в область своего паха. — Видишь? — спросил он, — Твои чувства невзаимны. Я не хочу тебя. И я тебя не люблю. Видишь?       Дракон пристально вглядывался в его лицо, в его губы, говорящие это, и его темные глаза постепенно разгорались каким-то опасным предупреждающим блеском. И если раньше всегда магия этого блеска срабатывала безотказно, то сейчас Хосок только холодно улыбнулся в эти темные опасные глаза. — Это был наш последний поцелуй, Джиённи, — заявил, отстраняясь, Хосок. — Самый последний. И если ты когда-нибудь попытаешься поцеловать меня, позвонить мне, поговорить со мной, пригласить меня на свидание или как-то еще о себе напомнить, я тебе челюсть сломаю.       Дракон посмотрел ему прямо в глаза и встретил такой холод, что нервно сглотнул и еще больше отстранился. — Ты… ты когда успел стать таким дерзким? … таким жестким? — спросил он. — Мне нужно было как-то выживать. Тебя не было здесь.       Енбэ приехал как раз вовремя. Всегда Енбэ, что бы Дракон без него делал? Тот факт, что он позвонил ему не сам, а попросил какого-то Намджуна, не слишком испугал старого друга. Ни тем, откуда приходится забирать Дракона, ни тем, кто просит Енбэ об этом, его удивить было невозможно.       Но вот когда ему открыл дверь Хосок, Енбэ удивился. Он уже и не думал когда-либо встретиться вот так с этим веселым и добрым парнем, который внезапно когда-то пропал не только из жизни Джиди, но и из их жизней, оставив после себя легкое чувство тоски и сожаления. Сам Тэян испытывал к Хоби теплую нежность и благодарность за то, каким был Дракон, когда нежился в лучах его надежды. А еще испытывал легкую обиду за то, каким он оставил Дракона, однажды тихо закрыв за собой дверь.       Енбэ выволок Дракона по-дружески за шкварник на лестничную площадку, укутал в драгоценную шерстяную дизайнерскую хрень, которую нашел в его шкафу, и приобнял Хосока, прощаясь. Его улыбка, добрая, ободряющая и… одобряющая… стоила миллиона слов.       Дракон двинулся было следом за ним, а затем обернулся и долго посмотрел Хоби в глаза. — Я, оказывается, не умею быть без тебя. Что же мне делать? — спросил он почти шепотом. — Просто живи, — чуть помолчав, ответил Хоби. — Очень увлекательное занятие, знаешь ли. И добавил: — Уверен, у тебя это получится не менее талантливо, чем все, что ты делаешь. Я очень горжусь тобой. Просто знай это.       Дракону нужно было услышать это. Именно это. Потому что, услышав, он расправил плечи, поднял голову в красивом, только одному ему присущем изгибе, блеснул глазами и бросил через плечо: — И передай Мону, пусть не переживает. И насчет рубашки тоже. Я не надеваю вещи второй раз. Особенно те, что однажды меня подвели.       И его гордый драконий профиль скрылся за дверями лифта. — Вот мудак! — восхищенно пробормотал Хосок и толкнул дверь в квартиру, одновременно причиняя увечья сразу шестерым ее обитателям, прилипшим по ту сторону к дверному глазку.