Sun and moon

That David played, and it pleased the Lord But you don't really care for music, do you? It goes like this The fourth, the fifth The minor fall, the major lift The baffled king composing Hallelujah

      Она смеялась. Она смеялась громко, заливисто, словно тысячи колокольчиков играют одну и ту же прекрасную мелодию. Но она смеется не для него. И от этого становится больнее всего... Она дарила улыбки всем, кого встречала на пути, хоть это было ребячество, глупое и наивное. Еще бы - улыбаться всем. Кто так вообще делает? Эйт точно знал, кто. Ариэль       Он выдыхал это имя, тихо и почти невесомо, словно боясь, что его кто-то услышит. Словно боясь, что кто-то отнимет у него дыхание, а вместе с ним - и эти пять заветных букв. Ариэль       Он повторял это имя перед сном, вслушиваясь в гармонию звуков, в сочетание слогов. Он перекатывал на языке каждую букву, особенно растягивая "э". И ещё "ль". Окончание её имени определено нравилось Эйту больше, чем начало. Хотя он и понимал, насколько это глупо. Не может имя нравится по частям. Особенно такое красивое.        Эйт - владелец небольшого, но прибыльного клуба в их маленьком городке - словно сошёл с обложки журнала "Плохой босс": идеальный черный костюм - от кончиков ботинок до бархатного галстука-бабочки -, толпа, не людей, шкафов, с глазами голодных стафарширов на золотой привязи, бледная кожа и темно-фиолетовые тени на скулах и под глазами, серебристые волосы, с фиолетовыми прядками - всего лишь дань моде - и прокуренный кабинет. Эйт мог назвать по пунктам ещё тысячу вещей, которые превращали его в местную пародию на большого мафиози и отдаляли от медноволосой девушки. Ариэль        Она же была дочерью местного владельца небольшой пристани и лодочной станции. От неё пахло морем и соленым ветром. Эйт выглядывал из окна каждый раз, как слышал, как Ариэль проходит мимо его заведения. И его желваки начинали ходить от тихой ярости, а кулаки, затянутые в чёрную (что не удивительно) кожу сжимались так, что ногти впивались в кожу.        Эйт видел, кому принадлежал её смех. Эрик. Чертов идеальный принц. Он всегда галантен, он всегда вежлив и, явно, спит больше, чем сам Эйт. У него черные локоны и светлые глаза. У него светлая душа. Полная противоположность тому, что Эйт видит каждый день в зеркале. Ещё бы, кто ещё мог привлечь подобное солнце, как Ариэль? Подобное притягивается к подобному. Шах и мат, законы физики.        Эйту хотелось ломать мебель, крошить на кусочки свой кабинет, раскидываясь в подчиненных пепельницами, и смотреть, как медленно черный сигаретный прах поднимается и исчезает где-то под потолком. Эйту хотелось выть, Эйту хотелось утопиться в море, броситься туда, с головой, чтобы напоследок почувствовать знакомый запах моря и соленого воздуха. А еще лучше - превратиться в морское чудовище, отрастить щупальцы, чтобы злоба, как чернила, заполонили душу, впитались в сердце, въевшись в кожу, в мысли чёрным узором. Стать морем. Ариэль любит море. Может, хоть тогда она обратит на него внимание? Но всё, что остается Эйту - это молчание. Незримое, неслышимое, неощутимое дыхание и пять букв, где конец звучит лучше, чем начало, а "э" и "ль" сами собой растягиваются в песню...

***

— Пойдём, пойдём, — Ариэль почти по-детски тянула Эрика за руку, куда-то в сторону ночного города, и хныкала. Ну, совсем как маленький ребенок. — Ариэль, — устало вздыхает Эрик, сжимая двумя руками переносицу, — я устал. Твой отец, взяв меня на работу, сделал мне огромное одолжение. И я, знаешь ли, не собираюсь его подводить. — Но ты обещал! Ты обещал, что мы пойдём гулять. Сегодня, единственная безоблачная ночь и звёзды видно лучше всего! — Ариэль упрямится, складывает руки на груди и смотрит на парня суровым и недовольным взглядом. Эрик видет где-то на дне голубых глаз детскую обиду и снова шумно вздыхает. Порой рыжая бывает невыносима. — Ты - романтик, Ариэль, — говорит Эрик, уже более спокойно, смеряя девушку взглядом, — но романтика не поможет мне заработать денег. — А ты - сноб, — хмурится рыжая, затем резко разворачивается и идёт к двери, на последнем шаге поворачиваясь к парню и кидая, — я пойду смотреть на звезды, Эрик. С тобой или без тебя. А ты зарабатывай дальше, до свидания. Ариэль скрывается за дверью быстрее, чем Эрик успевает остановить её. Парень вздыхает. Ариэль и правда бывает невыносима.

***

      Гулять по ночному городу бывает небезопасно. Этому ее учила мама. Учила бы, точнее, если бы она у неё была. Поэтому, место мамы в жизни Ариэль занял отец. Нептун был строгим, но добрым отцом, чего уж врать. Но, порой он совершенно не знал, что делать с дочерьми и как их воспитывать. Поэтому, скорее, они были предоставлены в этом плане сами себе. Ариэль выросла резкой, самоуверенной девчонкой, но из сестер она была больше всего похожа на мать. Она была добрее всех. Ариэль привыкла, что люди, какими плохими они не были, нуждаются в доброте. Ариэль привыкла, что люди, какими бы сильными они не были, нуждаются в помощи. Ариэль привыкла откликаться на просьбы о помощи и просьбе о доброте. Она бы назвала это своим негласным сводом правил. Жизнь же называет это моралью. Ариэль шла, не зная, куда, и почти не глядя: звёзды завладели всем её вниманием. Такие далекие, такие холодные, полные странного, но красивого мерцания. Словно... Словно тот парень, чей взгляд она иногда ловила на себе. Такой же холодный и далекий, такой же загадочный, таинственный. Неизвестность тёмным ореолом кружила вокруг него, словно выпущенные в воду чернила осьминога. Клубы и переливы черного. Но, как и эти звёзды, он притягивал к себе, заставлял останавливаться и поднимать глаза, туда, где прокуренный кабинет и желтые жалюзи скрывали его лицо. Нет, он не был звездой, внезапно поняла Ариэль, слишком малый масштаб. Он был Луной. Бледной и холодной, не светящей самостоятельно, а отражающей свет солнца. Ариэль была солнцем. Она видела, когда он думал, что ни одна живая душа не устремила на него свой взгляд, она видела, как он улыбался её смеху, её пению или просто ребячеству. Он был её отражением. Он был её луной. Как там говорят, противоположности притягиваются? Да здравствуют законы физики!       Ариэль не заметила, как зашла слишком далеко. И если раньше её преследовала мысль вернуться к Эрику, забыть эту истерику и просто поговорить, то сейчас она поняла - возвращаться некуда. Она просто не знает дороги. Ариэль держалась северной части улицы, в надежде выйти к пристани. Свет редких фонарей, освещавших лишь мелкие круги земли под ногами, был тусклым, блеклым, и переливался живым хороводом соблазненной светом мошкарой. Рыжей становилось холодно и, совсем немного, страшно. Сжав маленькую ладонь в кулак, девушка вышла на середину улицы и двинулась вперед, стараясь не оглядываться, стараясь не смотреть назад, потому что там - темнота. Там нет места свету солнца. — Куда спешим, красотка? — хриплый голос, как по канонам жанра, раздался откуда-то справа. Ариэль не хотела видеть, откуда. Ариэль не смотрела туда. — Ну же, детка, незачем так лететь, — их было двое, но у обоих были одинаковые хриплые, прокуренные голоса, — останься с нами. С нами весело. Не оглядываться. Не оглядываться. Не... — Хей, притормози, принцесса, — грубо, недовольно и громко крикнули позади неё, но Ариэль упорно шла вперед, стараясь сдержать подступившие слёзы страха. Она слишком поздно понимает, что попала в ловушку, когда, столкнувшись, с одним из преследователей, - огромным мужчиной, размером со скалу - падает на землю, сдирая ладони об твердый камень. — Попалась, малышка, — Ариэль слышит сзади злобные хихиканье, и точно такое же - прямо перед собой. Но не поднимает головы. Рыжая тупо смотрит на свои ладони, словно видя их впервые, словно изучая багровый узор на коже. Она продолжает также молча смотреть на свои руки, когда её резко, будто тряпичную куклу без ниточек, дергают вверх сильные мужские руки. Она молчит, даже когда её, сильным и резким движением буквально убивают в стену, заставляя воздух внезапно выйти из легких. Ариэль видит сальные, жирные руки по обе стороны от своей головы, ощущает на коже крепкое дыхание, которое опаляет кожу спиртовыми парами. И только тогда Ариэль всхлипывает, громко, отчаянно, словно этот плач способен ей чем-то помочь. Всё происходит слишком быстро. Вот, голова человека, держащего её голубыми руками за талию, дергается в сторону, и тот падает, разбрасывая по асфальту капли крови и слюны. Второй мужчина с ревом, почти звериным, бросается на кого-то, но, будучи слишком пьяным и слишком неповоротливым, ложиться рядом со своим другом, прибавляя к красным пятнам на земле ещё парочку. Ариэль не дышит. Рыжая просто стоит у стены так, словно её ещё держат сильные, грубые руки, словно её ещё травят спиртом в смеющемся дыхании. Поэтому девушка вздрагивает от мягкого прикосновения к собственной щеке, и наконец решает открыть глаза. Луна. Перед ней стоит тот самый человек, имени которого она не знает, но который является её отражением. Его тонкие и бледные пальцы стирают аккуратным движением кровь с её щеки, а на губах играет полуулыбка, хотя Ариэль бы ещё поспорила, не кажется ли это ей. Ведь она сейчас нисколько не улыбается. — У тебя кровь, — медленно говорит он, и Ариэль, словно завороженная, не понимает, о чём он. Он же вытер всё, разве нет? Но парень напротив, имени которого она не знает, берет ее руки в свои, отчего по спине Ариэль целый отряд мурашек совершает поход от талии к шее и обратно, и переворачивает их ладонями вверх. Мягко проводит большими пальцами по ранненой коже, но не отрывается от её глаз. Они у него тёмные, будто небо над её головой, но она не видит в них звезд. Словно чернила осьминога в воде. Клубы и переливы. Ариэль дышит тихо и часто, не в силах оторвать взгляд от этих омутов, находясь будто бы под гипнозом, от медленных движений больших пальцев по собственной коже. — Как..., — девушка удивляется тишине своего голоса, но договорить заветный вопрос не успевает: ей дают на него ответ, даже не дослушав: — Эйт, — кивает бледный, а затем вновь долго и пронзительно смотрит на неё, — а ты Ариэль, я знаю. Рыжая слышит, как Эйт произносит её имя. Словно поет. Перекатывает на языке "э" и тянет "ль". И ей нравится, как оно звучит из его уст. Нравится слышать переливы букв и сочетание слогов. — Ариэль! — громкий крик Эрика, словно молот, разбивает хрупкую ткань момента, разлетается на осколки прикосновения к коже, и всплеском серебра оказывается её собственное имя. Когда к ней подбегает Эрик, то Эйта уже нет рядом. Он ушел незаметно, словно тень, словно осьминог в клубах чернил. Ариэль знает: он слишком хорош в ночи. Ведь ночь - это обитель Луны. Эрик задаёт какие-то вопросы, ужасаясь лежащими на земле телами без сознания. Ариэль отвечает на них дежурно, автоматически, больше, чтобы успокоить самого Эрика. И кажется, тому достаточно глухих объяснений девушки. И когда он прижимает её к себе, от него пахнет столярным клеем и городом, но взгляд Ариэль устремлен в темноту. Туда, где клубятся чернила осьминога. Туда, где существует её Луна...

***

      Она смеется. Она смеется громко, заливисто, словно тысячи колокольчиков играют одну и ту же прекрасную мелодию. Но теперь она смеется для него, и он точно это знает. А ещё, ему определённо начинает нравиться её имя полностью. Но он всё так же продолжает тянуть "э" и перекатывать на языке "ль". Солнце и Луна. И пошли к черту законы физики.