antagonism

1.

Воспитанного в строгости, холодности и серости Диму происходящее на платформе девять и три четверти буквально ослепило. Уже здесь, в самом своём начале, магический мир произвёл на мальчика неизгладимое впечатление. На платформе стоял гомон, создаваемый множеством голосов. Суматоха, суета и бедлам. И, хотя для Димы это было необычно и почти сразу же неразбериха вокруг ему не понравилась, вместе с тем он ощущал, что это его место. И то, куда увезёт его поезд, это тоже его место. Где он будет свой, а не чужой. Где на него не будут коситься и его не будут сторониться, перешёптываясь за спиной о том, какой он странный. Магический мир яркий. Настолько яркий, что становилось практически больно от рези в глазах. И эта яркость выжигала Диму, привыкшего к более спокойному, размеренному и предсказуемому образу жизни. Адаптироваться в новом мире трудно. Он не был готов, как большинство других учеников, к тому, что всё то, что он знал и во что верил, вот так вот в одночасье перевернётся с ног на голову. Когда ломают привычные представления о мире, это тяжело. Поэтому и вёл себя Дима соответствующе. Огрызался, язвил, не подпускал никого к себе, предпочитая общению с кем-то одиночество и книги. Потому что он банально боялся. Боялся себя, других, мира вокруг, который приходилось изучать заново. Высокомерие как защитная реакция. "Я магглорожденный, но это не значит, что я хуже". Почти весь первый курс прошёл для Димы в подсознательном страхе перед неизвестным, который некому рассеять. Во всяком случае, до встречи с Юрием Хованским. Юра не понравился Диме сразу. Взбалмошный, непредсказуемый и слишком шумный балагур, любящий веселье. Рассудительный и спокойный Дима терпеть таких не мог. В какой-то степени, возможно, из-за того, что чувствовал опасность для себя, исходящую от таких людей. На совместных уроках, или же в коридорах школы, он с Юрой старался не пересекаться, - что в таком огромном замке было несложно, - а тот и вовсе, кажется, существования Ларина не замечал. Но в конце первого курса что-то пошло не так. Неаккуратно брошенная фраза о гриффиндорской тупоголовости в сторону Юры, когда тот не смог ответить на поставленный учителем вопрос, а Дима смог, гриффиндорцу пришлась не по нраву и положила начало их открытой вражде. После ни один урок не проходил без словесной перепалки этих двоих, а перемены и вовсе могли сопровождаться рукоприкладством. К моменту окончания первого курса обиды мальчиков наслоились одна на другую, как снежный ком, так что никто из них уже и не мог сказать, кто первый начал и с чего всё пошло. Но для Димы это было неважно, потому что яркая и жгучая детская ненависть смогла разогнать все его страхи, затмив их.

***

Юру всю жизнь готовили к тому, чтобы поступить в школу Чародейства и Волшебства. К первому курсу мальчик уже знал азы магии и поставил перед собой чёткую цель - поступить на Гриффиндор, пойдя по стопам своих родителей. При виде Хогвартса он не испытал ничего особо яркого. Но, тем не менее, полюбил это место с первого взгляда. Тёплая и уютная Гриффиндорская гостиная сразу стала ему вторым домом, а встреченный ещё в поезде Антон становился хорошим другом. Для Юры всё складывалось как нельзя хорошо. Пожалуй, с самого рождения. Для полного набора гриффиндорцу не хватало только заклятого врага в лице какого-нибудь слизеринца. И такого врага Юра себе тоже быстро нашел. Дмитрий Ларин был, что называется, образцовым представителем своего факультета. Тщеславный и надменный сноб, считающий, что он во всем лучше других, будучи всего лишь магглорожденным. Юра никогда не кичился своей чистокровностью, но при одном только взгляде на Диму очень хотел указать тому на его истинное место. Однако первым лезть в перепалку считал выше своего достоинства. Поэтому ждал. Наблюдал за Димой и ждал, когда тот даст повод. Сошёл бы абсолютно любой, даже самый абсурдный. И мальчик со змеиного факультета не заставил себя долго ждать, спровоцировав Юру грубостью. Хованский, уже долго предвкушавший их столкновение, возликовал и с головой бросился в это противостояние. Единственным минусом вражды была потеря очков для факультетов. И если Диму, который был не особенно любим и у своих, это не волновало никак, то Юра пытался так или иначе сдерживаться, чтобы не подставлять друзей и приятелей. Другое дело, что сдерживался он недолго, вскоре успокаивая себя тем, что Слизерин ведь тоже очки теряет! Значит, справедливость в мире восстановлена и равновесие достигнуто. Хованский никогда не отличался терпимостью, а Дима так и норовил вывести его из себя одним только своим видом. Хмурым, с примесью высокомерия. Больше всего на свете мальчику хотелось стереть с лица Димы это безосновательно снисходительное выражение, которым он одаривал всех от мала до велика. Потому что огонёк ярости, зажигающийся в глазах Димы при их встречах, был для Юры куда более приемлемым.

2.

То, что слизеринец мог спокойно общаться с гриффиндорцами, казалось Юре неправильным. Это не вписывается в его картину мира, это не то, о чем ему рассказывали отец и мать. Ему подобный род общения, Мерлин упаси, дружбы видились дико противоестественным. Дружба Гриффиндора и Слизерина. Бред какой. Юра не понимал и не принимал такой расклад, считав своим долгом положить чему-то столь аномальному конец. Но, возможно, он просто ревнует Кузьму и Юлика к Диме. Хотя кого к кому он еще ревнует? Об этом Юра не задумывался. Потому что Юре было двенадцать, а детская ревность жестока и категорична. Либо ты дружишь только со мной, либо ты дружишь только с ним. Делиться Хованский никогда не любил и учиться не желал. - Ну так что? - нетерпеливо сказал гриффиндорец, стоя перед Юликом, Никитой и Димой, хмуро глядя на них, скрестив руки на груди. Дима нахмурился в ответ. - Ты не можешь говорить им, с кем общаться, а с кем нет! - воскликнул Ларин, сжимая рукава мантии в кулачки. - А слизеринской гадюке слова не давали! Я не к тебе обращаюсь, Ларин! - Но это глупо!.. - восклицает Дима, готовый доказывать свою правоту любыми способами. Его глаза не застилала ревность, и он понимал, что то, какие условия ставил Юра, попросту нечестны. И он был готов вступить в очередной спор, который, возможно, и до драки дойдёт, но его прервали. - Прости, Дим, - виновато произнес Юлик, поднимаясь с травы и подходя к Юре. Кузьма молчал. Даже не смотрел на Диму. Юре было весело. Он чувствовал себя удовлетворенным победителем. А Диме было обидно. До слез обидно от такой несправедливости. Он собрал все учебники и быстро ушёл в замок, специально толкая Юру плечом, чтобы хоть как-то отвести душу.

***

Слизеринец ощутил себя преданным. Юлику и Кузьме он действительно доверял и до конца не мог поверить, что те так с ним поступили. С другой стороны, это было лишь вопросом времени. Они общались с Юрой ещё с первого курса, с самого начала. Юра был "своим в доску", имел какой-то авторитет. И что Дима мог ему противопоставить? Да ничего, по сути. И от этого на душе у мальчика становилось только горче. Его съедала обида. Он был глубоко задет и очень разочарован. Дима считал поступок Хованского подлым и низким. Совсем не достойным бравых гриффиндорцев, раз уж на то пошло. Заставлять людей выбирать. Да кто так делает вообще?! Главным объектом для ненависти снова стал Юра, в то время как на Никиту и Юлика мальчик почти не злился. Он просто в очередной раз убедился, что доверять людям нельзя. Никому. Потому что грош цена твоему доверию, от этого в итоге только хуже. В расстроенных чувствах Дима забрел на кухню. Он не знал, как оказался в этом крыле замка. Наверное, заблудился. Но на кухне никого сейчас быть не должно, так что Ларину это казалось идеальным местом для того, чтобы собрать по кусочкам своё давно разрушенное одиночество. Но и тут его настигло разочарование. Кухня оказалась занята. Непонятно отчего, но Дима начал злиться. Не то на себя, не то на Хованского, не то на этого несчастного пуффендуйца, который, по всей видимости, всего лишь готовил и к неприятностям Димы не имел никакого отношения. - Что ты тут делаешь? - резко спросил слизеринец, пугая своей неожиданностью мальчика. - Готовлю, - хлопая глазами, ответил пуффендуец. - Зачем? В ответ мальчик только пожал плечами. Но, оглядев Диму, заметил, что тот чем-то огорчён. - Хочешь, я тебя научу? Слизеринцу это не казалось хорошей идеей. Он думал о том, что наверняка снова придет Хованский и всё испортит. Как и всегда. - Даже без магии, - скривился Дима. - Какой в этом смысл? - А ты попробуй, - ничуть не смутился мальчик. - Это занимательно. Ларин понял, что возвращаться к одному только одиночеству, страхам и ненависти он не хотел. Привязавшись к кому-то один раз, он уже не желал терять эту зависимость от общества другого человека. Даже ему нужно тепло, потому что холода сполна хватает в слизеринских подземельях. - Как тебя зовут? - шмыгая носом, поинтересовался Дима. - Олег. А тебя? - Дима. - Давай дружить? - протягивая руку, испачканную в муке, предложил Олег. - Я не хочу ни с кем дружить, - упрямился мальчик, отрицательно мотая головой. - До добра это не доведет. Ты уйдёшь, как только кто-нибудь получше найдётся. Непроизвольно глаза начало жечь. Дима сморгнул подступающую влагу, снова сжав в кулачках рукава мантии, не зная, куда определить свои руки. - Я не уйду, - уверенно сказал Олег, обходя стол и сам беря руку Димы в свою. - Правда? - шмыгнув, спросил Дима, нерешительно подняв на мальчика взгляд. - Правда, - улыбаясь, ответил он. И это самое честное и убедительное обещание, которое Ларин когда-либо слышал. Он в нем не усомнился, потому что Олег с первого взгляда вызывал доверие. Дима искренне надеялся на то, что эту дружбу Хованскому точно разрушить не под силу.

3.

И Юра, и Дима были всё же похожи больше, чем им хотелось бы. К примеру, они оба не любили, когда в их вражду и ненависть лезли посторонние люди, никак толком к их соперничеству не относящиеся. Дима с Юрой олицетворяли вечное противостояние двух факультетов на своем курсе. Гриффиндор и Слизерин, зелёное и красное, львы и змеи. Они были как добро и зло, как любые другие вечно противоборствующие, несовместимые явления. Они упивались этим, они находили в этом какое-то извращённое удовольствие. Они не просто вечно ругались и ссорились, лишь бы поорать друг на друга. За счёт этого стремления превзойти и этой вражды они двигались вперёд. Потому что нельзя быть хуже своего врага, потому что всегда нужно быть на шаг впереди. Это их идиллия, в которой места когтевранцам наподобие Данилы Поперечного или же Коли Соболева не было. И всё равно они лезли, встревали, и, пускай невольно, но Юре и Диме приходилось объединяться против "общих врагов". - О Мерлин, Поперечный! Какой же ты ограниченный! Удивляюсь, как тебя вообще на Когтевран-то взяли, - язвительно произнёс Ларин, стараясь задеть побольнее. Они стояли друг напротив друга, образовывая круг. Дима, Юра, Данила и Коля. Данила против Юры и Димы, Дима против Юры, Коли и Данилы, хотя против Юры в меньшей степени, и Юра против Данилы и Димы. Тому, кто в этом конфликте не участвовал, усвоить всё довольно сложно. Да и сами парни уже и не помнили, из-за чего началась перепалка на этот раз. Вокруг них собиралась целая толпа из учеников с разных курсов и факультетов. Все с огромнейшим интересом наблюдали за разворачивающимся шоу, стараясь не пропустить ни одного слова и не упустить ни единой детали. - Какая интересная версия! В таком случае я удивляюсь, как тебя в Хогвартс-то взяли, грязнокровка, - хмыкнул Данила, и все присутствующие замолкли. Колю с Юрой фраза Данилы как будто отрезвила. И вмиг всплыл вопрос о том, ради чего это всё снова затевалось. Одно дело ребяческие препирательства и другое - самое настоящее оскорбление. Юра перевел обеспокоенный взгляд на Диму. Как бы сильно он его ни ненавидел, хоть сто раз являясь его злейшим врагом, до таких низких слов он никогда не опускался. - Что, думал, не узнаю? - усмехнулся Данила, упиваясь собственным превосходством. Диме было тринадцать, и все скрытые комплексы и страхи, которые он так отчаянно пытался подавить в себе всё это время, снова вышли наружу. Он понимал, что ответить ничего не в силах. Потому что, чёрт возьми, Поперечный был прав. Ларин ещё не вырос из боязни того, что ему могут предъявить за чистокровность не столько в школе, сколько на собственном факультете. Дима сильный, но не настолько, чтобы противостоять всем слизеринцам. - Тебе не кажется, что это уже слишком? - неожиданно для Димы вмешался Юра. Никогда ещё Ларин не видел гриффиндорца таким серьёзным. Данила удивленно приподнял бровь. - Что, Хованский, за любимого впрягаешься? Не подобает чистокровному якшаться с такими, как он, - презрительно кивая на Диму, продолжил когтевранец. - Я же сказал, хватит. Ты заигрался, - в Юре начала закипать злость. Он даже не задумывался о том, что это злость за Диму, а не на него, как обычно. Единственная мысль, которая чётко билась в голове Хованского, о том, что никто не смеет доводить его Диму до такого состояния. Никто не смеет задевать его настолько глубоко. Никто, кроме него, конечно. Это самая больная форма собственничества, какую только можно себе представить. И Юра был готов отстаивать то, что принадлежит ему по праву. - Это не твоё дело, Хованский. Свою благородную гриффиндорскую браваду оставь для кого-нибудь другого, - задел Диму Данила, а сорвался он все равно на гриффиндорца. Это абсолютно незаслуженно по отношению к Юре, но Диме плевать. Потому что впервые кто-то смог ударить настолько точно. - Оскорбления подобного рода только лишний раз указывают на твоё интеллектуальное развитие, Поперечный. Если это тот максимум, на который ты способен, то мне в этой дискуссии делать больше нечего, - холодно произнеся эту фразу, Дима развернулся и вышел из круга, направляясь куда угодно, только подальше от людей. Слизерин хорошо научил его держать себя в руках в любых ситуациях. Возможно, подобным ответом он дал понять, что слова повлияли на него, как и задумывалось. Возможно, стоило остаться и доказать, что он выше этого. Но Дима не мог. Потому что он не выше размышлений о чистокровности, ведь его это волнует. И если раньше он никогда не думал о том, что чистота крови на что-то влияет, то с попаданием на зеленый факультет в полной мере осознал - чистота крови влияет на всё. И это осознание отравляло его, заставляя ненавидеть себя. Заставляя завидовать Хованскому и ненавидеть его за треклятый один-из-самых-древнейших-родов. Дима не хотел находиться в замке. Поэтому он завернул в Запретный лес.

***

Вечером того же дня в Хогвартсе было неспокойно. Дима так и не вернулся, и преподаватели уже с ног сбились, прочесывая замок и прилежащие окрестности. Юра не мог сидеть сложа руки, Юра должен действовать сам. Он не знал, где может находиться Ларин. У него даже идей не было, на самом деле. Но почему-то ему казалось, что тот отправился в Запретный лес и просто там заблудился. Неоднократно Юра видел, как Дима уходил в этот лес днём. Неоднократно хотел донести на него за нарушение школьных правил, но всегда останавливался, понимая, что в подобного рода крысятничестве нет ничего хорошего. Во всяком случае, сейчас слежка за Димой играла ему только на руку. Он не сказал ничего ни друзьям, ни преподавателям. Он взял мантию потеплее, закутался в шарф и тайком выбрался из замка, краткими перебежками добравшись до Запретного леса. В лесу было темно и жутко. Здесь и днём-то опасно, особенно в чаще, а какие ужасы таит Запретный лес ночью, и думать не хотелось. Но Хованский не боялся. Все его мысли были заполнены Димой и только тем, как бы тот не влип в какие-нибудь неприятности. Потому что если влипнет он, то Юре влетит вместе с ним, раз уж он добровольно отправился на поиски. - Ларин! - вполголоса позвал Юра, оглядываясь по сторонам. Как только он доберётся до Димы, самолично придушит. - Да где ж ты, гадюка слизеринская? - обреченно выдохнул Хованский, пройдя ещё чуть вперед и останавливаясь на опушке леса. Осознавать, что его охватывает нешуточное беспокойство за Диму, было неприятно. Они же враги. Пускай и уже в несколько искажённом понимании, но все ещё враги. И Юра не должен содрогаться от мыслей о худших исходах, которые ненароком лезут к нему в голову. Юра вообще, если подумать, не должен сейчас в Запретном лесу находиться, бродя в поисках Ларина. Он должен вместе с друзьями быть, в гриффиндорской башне, и радоваться, что, возможно, Ларина никогда не найдут, и это ознаменует его победу в их войне. Вот только почему-то не хотелось, чтобы Ларина не находили. - Не очень-то лестно ты отзываешься о том, за кем аж в Запретный лес пошел, - раздался голос из-за спины. Юра вздрогнул, резко развернувшись и увидев Диму, живого и невредимого. Чувство облегчения сменилось уже привычной яростью. - А я о тебе лучшего мнения быть должен? Какого хрена ты тут драму устроил? Весь замок на ушах стоит, а он, видите ли, в Запретном лесу гуляет! Ночью! - Юра не мог остановиться, а Диме оставалось только удивляться. Юра злился. Злился непонятно на что и на кого. На Ларина, на лес, на себя. На то, что слизеринец заставил его так беспокоиться о нем. - Тебя за мной идти никто не просил. - Тебя в Запретный лес идти никто не просил! И Дима замолк. Крыть ему нечем. - Эгоист чертов. Только о себе думаешь, - бубнил себе под нос Юра, подойдя к Ларину и взяв его за руку. Руки у Ларина были холодные, как ледышки. Только сейчас Хованский заметил, как тот дрожал. И не только от холода. Рассматривая лицо Димы, Юра отметил, как мастерски тот сохраняет выражение лица, как будто ничего не происходит. Но Юра достаточно хорошо изучил Диму за все эти годы, чтобы понять, что на самом деле тому было страшно. Что сердце у него сейчас колотится как бешеное и что Дима пытается успокоиться, чтобы не выдать свое состояние. - Только о себе думаю, потому что думать больше не о ком, - отведя взгляд, тихо пробормотал слизеринец. - Тогда поблагодари, что есть те, кто о тебе думает, - ответил Юра, снял с себя шарф и обвязал его вокруг шеи Димы. Снова взял его за руки, грея их своим дыханием. Ларин не знал, что сказать или сделать. Он действительно был благодарен Юре. И лес больше не казался таким страшным. Страх отступал, а сердце успокаивалось. Шарф пах Юрой, и от него исходило его тепло. Диме было уютно и одновременно неловко от осознания того, что он не хотел возвращать эту вещицу владельцу. Все шарфы у учеников одинаковые, только расцветка разная, но шарф Хованского почему-то казался Диме куда более мягким и приятным на ощупь, чем его собственный. - Пошли, - в одной руке держа фонарь, а во второй руку Ларина, Юра вывел их из Запретного леса. Зачем Дима вообще пошёл в Запретный лес, он так и не узнал. Да и не волнует его это, на самом-то деле. - Это всё равно ничего не меняет, - произнёс Дима на подходе к замку, возвратив Юре его шарф. - Разумеется, это ничего не меняет. Я всё так же тебя ненавижу, - пожал плечами Юра, небрежно обвязывая шарф вокруг шеи. Дима неопрятность не любил, поэтому, даже не понимая, что творит, подошел к Хованскому и расправил ткань так, чтобы она действительно дарила тепло, а не висела тряпкой. - Взаимно.

4.

Осознавать, что влюбился в своего врага, - трудно. И дело даже не в половой принадлежности оного. Дело в самом факте. И Юра, правда, не понял, как его угораздило. Каждый раз, смотря на Диму, он видел в нём кучу недостатков. Высокомерный, тщеславный, эгоистичный и равнодушный. Лицемерный, лживый, надменный, и Хованский мог бы продолжать этот список до бесконечности. В нем нет абсолютно ни одного качества, за которое обычно одни люди любят других. Внешне Дима тоже не то чтобы красавец. Ярко выраженная надбровная дуга, вечно хмурый и злой взгляд зелёных, глубоко посаженных глаз, который, хотя и завораживал, когда в нём просыпались эмоции, в остальное же время ничего особенного из себя не представлял. Тонкие и совершенно неинтересные губы, бледный цвет кожи. Да и телосложение у Ларина было довольно нескладным. Хотя движения у него всегда были уверенные и чётко выверенные, в чём Юра находил некоторую грациозность даже. Несмотря на то, что, откровенно говоря, Диму не любило абсолютное большинство, он никогда не выглядел забитым. Наоборот, встречал всю ненависть окружающих с гордо поднятой головой. Он никогда не боялся дать отпор, отстаивая свою точку зрения, даже если она была в корне неверной. И всё равно Юра не мог понять - почему? Почему ему нравилось донимать слизеринца, обращая на себя его внимание? Почему ему нравилось получать это внимание от Ларина? Почему каждый раз, видя его, идущего по школьным коридорам с Обломовым, Юра чувствовал, как просыпалась ревность? И причём ревность явно не к Олегу, хотя с ним Юра в хороших дружеских отношениях. Юра убедил себя, что хочет, чтобы Дима с ним не общался только из-за того, что Ларин просто не достоин такого друга, по его мнению. Олег заслуживает большего, чем общение со слизеринцем. Юре было четырнадцать, и он пытался всеми силами задушить в себе эти чувства по отношению к Ларину в надежде оставить только привычные ему ненависть и презрение. Эти чувства он, по крайней мере, понимает. Он пытался выставить очевидное влечение за неумолимое желание сломать внутри Димы тот стержень, который даёт ему силы противостоять всему миру. В своих издевательствах Юра становился более жесток. Если раньше всё ограничивалось рассыпанными учебниками, сменой цвета одежды и левитирующей сумкой, то на четвёртом курсе всё серьёзнее. В спину летели заклинания, вещи безвозвратно портились, физические повреждения становились тяжелее. Уже не синели синяки по телу, теперь Диме приходилось по несколько дней ходить с бинтами, потому что к медиведьме он не обращался никогда. Ларин в смятении, он не понимал, почему всё продолжает заходить настолько далеко. Но принимал правила этой игры, повышая ставки. Юра тоже просто так не отделывался, и как раз ему приходилось захаживать в лазарет за противоядиями от легких отравляющих зелий. Атмосфера между ними постоянно накалялась. И вот уже даже Данила с Колей не лезли в этот конфликт, руководствуясь остатками благоразумия. Мало приятного в том, чтобы отвоёвывать свою мантию у Дракучей ивы. Юра был непоследователен и противоречил сам себе. На втором курсе рассорил Диму с Юликом и Кузьмой, руководствуясь принципом "дружба гриффиндорца со слизеринцем это ненормально", а сам, начиная с третьего, неплохо общался с Лёшей и Мишей. Как оправдывает себя Юра, то, что Лёша и Миша попали на Слизерин, это ошибка. Скорее всего, шляпа тоже ошибаться умеет, потому что парни, по мнению Юры, храбры, как львы, умны, как орлы, и добры, как барсуки. Правда, в том, что Миша и Лёша, являясь друзьями Юры, были на змеином факультете, был свой весомый плюс. Иметь своих людей в стане врага всегда полезно, в чём Хованский сейчас и убедился. Переписка Димы с его другом-магглом выглядела внушительным оружием. - "... насчёт твоей проблемы с неопределенностью чувств...", - зачитывал Юра во весь голос во внутреннем дворе школы, собрав вокруг себя толпу учеников и комментируя почти каждое предложение. - Неопределенность чувств! Как красиво звучит! "...я советовал бы тебе просто поговорить с ним. Вдруг он ответит взаимностью." Ого, даже "он"! А наш кумир юных дев-то, оказывается, не так прост, как мы думали! Лёша и Миша усмехнулись, одобрительно кивнув и вставив свои комментарии о том, что надо бы быть более осмотрительными теперь. Это последнее письмо, которое они зачитали. И оно самое интересное. Если в предыдущих пяти не было ничего примечательного, кроме того, что Ларин, оказывается, не такой бесчувственный, каким хочет казаться, то последнее письмо было на вес золота. Из него было понятно, что есть кто-то, кто нравился Диме. По толпе прокатились смешки и улюлюканье парней, в то время как большинство девушек действия Хованского не одобряли. Но Юре, откровенно говоря, плевать на всеобщее мнение. Ему было одновременно и весело, и паршиво от того, что он делал. Хотя, в основном, только паршиво. Он понимал, что не должен этого делать. Что это просто отвратительно. И, когда он заметил Диму, стоявшего в самом конце толпы, его взгляд, в котором плескалось разочарование вперемешку со злостью и презрением, ему стало только хуже. Он продолжил, надеясь, что станет лучше. Продолжил в надежде на то, что былая ненависть вернется. Но она не возвратилась. А при взгляде на Диму сердце почему-то сжалось. Ларин прошёл вперёд, и ученики перед ним расступились. Кто-то смотрел на него с сочувствием, кто-то - с презрением и насмешкой. Мол, так тебе и надо, воздалось по заслугам. Дима не обратил на них никакого внимания, прожигая Юру взглядом. Даже Лёшу и Мишу игнорировал. - Гриффиндорское благородство в лучших его проявлениях, да, Хованский? Шляпа точно с факультетом не ошиблась? Ты бы идеально смотрелся на Слизерине. Даже я до того, чтобы копаться в чужом грязном белье, не опускался, - Дима буквально выплюнул эту фразу, доставая палочку. Юра в ответ достал свою, готовый отражать удар. Он собирался довести начатое до конца. И хотя хотелось перед Димой даже извиниться, но делать этого Юра, конечно же, не будет. Гордость и упрямство в нём взяли верх над любым чувством вины. - Инсендио, - письма загорелись прямо в руках Хованского. Он отбросил их на землю, удивлённо наблюдая за тем, как от бумаги ничего не остается. "Зачем?", хотел задать вопрос Юра, глядя на Ларина. "Они же были тебе дороги". Но Хованский так ничего и не сказал. "В этом-то и дело", понял Юра. Дима бросил на него последний укоряющий, но в тоже время какой-то затравленный взгляд и ушёл. Гриффиндорец смотрел ему вслед с мыслями о том, что разрушил что-то очень важное.

***

В кабинете декана факультета было неуютно. От этой мрачной атмосферы у Димы мороз шёл по коже. В комнате царил полумрак, холод, и пахло сыростью. Даже в подземельях Слизерина уютнее. Преподаватель смотрел на него внимательно и задумчиво. Дима понял, зачем его вызвали. От этого понимания не легче, но он хотя бы не мучился неопределенностью. - Это нарушение статута о секретности. По-хорошему за такое исключают, - тихо, но четко проговорил профессор, пристально наблюдая за реакцией ученика. Дима только кивнул, не выказывая ни одной лишней эмоции. Проявлять слабость перед преподавателем нельзя. Сейчас уже нельзя. - Кто-нибудь, кроме него и твоих родителей, ещё знает? Отвечай честно, Дима. От этого зависит мера наказания. - Нет. Кроме них, никто. Учитель глядел на Диму, что-то решая для себя в уме. Диме было страшно от того наказания, которое может последовать за раскрытие своей магической сущности магглу, не являющемуся родственником. Страшно не за себя, а за Лиепу, который и не подозревал о возможной опасности, нависшей над ним. Ларин с надеждой думал о том, что, ну не станут же они что-то делать с магглом, пускай тот и знал о существовании магического мира по неосторожности Димы. Но потом Дима вспомнил о всех тех разговорах, в которых и сам постоянно принимал непосредственное участие, и понял, что сделать с его другом могут всё, что угодно. И если со Стасом что-нибудь случится, Ларин себе никогда этого не простит. - Что ж. Это первый твой серьёзный проступок, не считая ваших перепалок с тем гриффиндорцем, конечно же, - вынес вердикт декан. - Обойдёшься Обливиэйтом. На ближайших каникулах сотрёшь ему память о магии. Лично проверю. На этом всё, можешь идти. Свободен. Дима вышел из кабинета, а в голове белый шум. Конечно же, он сам был виноват в том, что всё в итоге так вышло. Он изначально не должен был говорить Стасу о магии, о том, что он волшебник, и писать письма из Хогвартса. Но Лиепа долгое время был единственным другом Димы. Ему просто нужна была отдушина, нужен был понимающий человек. И таким человеком был Стас. Но, кажется, теперь уже не будет. И всё из-за чертового Хованского. Не прочитай он эти письма, никто бы ничего не узнал. И Диме не пришлось бы в итоге на зимних каникулах стирать память лучшему другу. И не пришлось бы Диме в итоге терять самого близкого человека. Всё из-за Юры. Кто его просил? Зачем он это сделал? Сразу после случившегося у Димы не было никаких сил ненавидеть Юру, просто потому, что он уже устал от этой ненависти. Но поступок Хованского воскресил все негативные чувства в душе Димы по отношению к нему вновь. Непонятно почему, но он ощущал себя преданным. Хотя с Юрой они даже приятелями не были. И Дима точно знал, почему от действий Юры ему так плохо. Потому что речь в последнем письме шла именно о нем.

5.

В какой-то момент это точно должно было произойти. Это было лишь вопросом времени, и в свете обостряющейся ситуации в мире магии, а в связи с этим и усилившимися противоречиями между факультетами магическая дуэль Хованского и Ларина была закономерным исходом. Когда-нибудь их вражда должна была достичь своего апогея. Час расплаты наступил на пятом курсе. Инициатором стал Дима. Он устал от этой вражды, к тому же ему нужно было укрепить собственное положение на факультете. А для этого он должен был во что бы то ни стало победить. Юра без колебаний согласился. Он только рад лишней возможности усмирить амбициозность и самоуверенность Димы. Дуэль происходила весной, в марте. Прямо в преддверии СОВ, что накала только прибавляло. Дима, хотя и пытался казаться уверенным в себе и своих силах, не мог скрыть от Юры, знающего его, как облупленного, что он на взводе. Его выдавали неестественно напряженная осанка и слишком сильно сжатые на палочке пальцы. Юра не понимал, в чём проблема Ларина, но видел, что для Димы эта дуэль, кажется, не просто выяснение отношений. И тем не менее сдаваться Хованский не был намерен, отстаивая не только честь свою и факультетскую, но и честь друзей. Ларин слишком многим переходил дорогу и доставлял неприятности, чтобы это просто так оставить. А Никита Черников, лучший друг Юры, и вовсе в своё время от ларинской клеветы пострадал едва ли не больше всех. Юра, если отбросить так и не утихнувшие чувства, считал эту дуэль правильной. И единственным её правильным исходом он видел только свою победу. Потому что добро всегда побеждает зло. И в том, кто зло в этой схватке, а кто добро, сомневаться не приходилось. Юру пришла поддержать большая часть учеников Хогвартса. На стороне Димы не было практически никого. Видя Диму в этой толпе, снова противостоящего всему миру, Юра почти ощущал к нему жалость. У Юры всегда была поддержка друзей, то надёжное плечо, на которое всегда можно было опереться, в то время как у Димы таких людей было раз-два и обчёлся. С другой стороны, Ларин сам виноват в таком положении. Будь он более открыт к людям, доверяй им больше и умей уступать, может быть, всё сложилось бы иначе. Но думать о возможных исходах было уже поздно. Особенно остро Юра это понял, когда они с Лариным кланялись друг другу в знак уважения и признания равенства. Чистая формальность, но именно во время этого жеста оба чувствовали, что переходят какую-то черту. Подходят к той самой точке невозврата. - Остолбеней! - прозвучало практически синхронно, и оба заклинания не достигли своих целей. Юра и Дима не останавливались ни на минуту, сыпля друг в друга заклинаниями не переставая. Заклятия сталкивались, рикошетили, отскакивали от щитов, но почти не попадали в противника. Никогда ещё ни одному из них не приходилось так быстро генерировать в уме шаги, которые могли бы привести к победе. Свои силы Дима черпал из усталости и разочарования. Он специально накручивал себя, вспоминая всё с первого курса. Пытался вызвать в себе ненависть, потому что уверен в том, что так будет сильнее и его шансы на победу возрастут, но вместо этого чувствовал только какую-то неясную горечь. Юра же находил свои силы именно в ярости и ненависти, вкладываясь в агрессию. Проблемы в том, чтобы вызвать эти чувства по отношению к Диме, у него больше не возникало. Он ненавидел Диму за то, что тот так крепко обосновался у Хованского в мыслях. За то, что его переполняли все эти непонятные эмоции, мечущиеся от "убить и растоптать" до "привязать к себе и никогда не отпускать". Юра ненавидел Диму просто за то, что он есть. Просто за то, что они встретились. Юра тоже был измотан. На Диму давило то, что за него болели люди с его факультета. Потому что он знал, что это не просто команда поддержки. Все эти чистокровные детишки из магической аристократии собрались здесь не просто так. Они проверяли его. Испытывали в попытках сделать окончательный вывод о том, достоин ли он. Дима то и дело хотел обернуться назад. Но не мог, потому что это проявление слабости, не говоря уже о том, что он подставится под удар, открывая противнику спину. - Экспеллимелиус! - выкрикнул Дима, но целился не в Хованского, а в первокурсников у него за спиной. Слизеринец чувствовал себя отвратительно от того, что делает. Это нечестно и грязно, но на его факультете такой поступок наверняка оценят. Поэтому Дима поступил так, как поступил, заглушая голос внезапно проснувшейся совести мыслями о том, что он должен. У него не было другого выхода. - Протего! - выкрикнул гриффиндорец, отражая чары Ларина. Его шокировали действия Димы. Он слишком поздно понял, что это лишь отвлекающий маневр. - Редукто! - почти необдуманно, в отчаянии кричал Дима, и, когда до него дошло, что это слишком сильно, он отвёл руку с палочкой чуть вниз максимально незаметно, чтобы заклятие попало в пол, но не долетело до Хованского. От осознания того, что Дима готов буквально на всё, чтобы его уничтожить, Юра вышел из себя. - Эварте статум! - Диму отбросило к стене холла, о которую он больно ударился головой. Он уже даже не пытался защититься, понимая, что проиграл. Но Хованский этого не видит. "Да будет так", думал он, запуская следующее заклинание. - Экспеллиармус! - практически прорычал Юра, когда Дима попытался подняться. Палочка слизеринца отлетела в сторону. Этого было достаточно. Юра уже победил и отлично это осознавал. Но остановиться всё равно не мог. Ему было обидно и больно оттого, что Ларин настолько его, по всей видимости, ненавидел. Но чего можно было ожидать от этой вражды, с другой стороны? Юре было уже всё равно. - Инкарцеро! - веревки связали Диму, и он больше не поднялся. Юра подошёл к нему, смотря сверху вниз. Дима был в полусидячем положении, и глаз на Хованского не поднимал. Диме было стыдно. Он чувствовал себя униженным. Юра не поймет того, зачем и почему всё происходит так, как происходит. Он проиграл и куда больше позора, свалившегося на него, боится только последствий. Юра взглянул на Ларина с презрением и превосходством во взгляде. И вроде надо радоваться, потому что чувства эти абсолютно искренние. Но отчего-то не хочется. Ларин создавал впечатление человека, у которого чуть ли не жизнь от этой дуэли зависела. Ларин больше не смотрел, гордо вздернув подбородок вверх. Дима прятал взгляд, опустив голову. И двумя курсами ранее Юра действительно упивался бы этим. - Наглядная демонстрация пищевой цепи. На ваших глазах лев победил змею, - усмехнулся гриффиндорец. - Дамы и господа, свет только что одержал победу над тьмой! Толпа взрывается криками и поздравлениями. "Хованский! Хованский!", скандирует народ. И только Дима лежал у стены, глотая ком, появившийся в горле непонятно откуда, думая о том, сможет ли он подняться.

6.

На шестом курсе всё изменилось. Для учеников это стало самым спокойным временем. В стенах школы, по крайней мере. В Хогвартсе вообще всегда было спокойно. Это самое защищённое место в магическом мире, в его стенах все должны чувствовать себя в безопасности. Но Дима знал, насколько обманчиво это спокойствие. Насколько хрупок этот мир, который в скором времени разлетится вдребезги на сотни осколков. Дима знал, что это только затишье перед бурей. И Ларину было страшно. Ему было страшно от того будущего, которое его ждет. Это последний курс, на котором он мог ещё хоть что-то сделать. Последний курс мнимой свободы, нормальной жизни. Именно поэтому он пытался успеть сделать всё, что только может, чтобы в случае чего точно ни о чём не жалеть. Думая о том, что он хотел бы сделать больше всего, Дима понимал, что таких вещей не так уж и много. На самом деле, она всего одна. Желание наладить отношения с Юрием Хованским выглядело почти невыполнимым. Они долгое время игнорировали друг друга после дуэли в конце пятого курса. Нет никаких перепалок, как словесных, так и магических; никаких упоминаний у общих знакомых. Вообще ничего. Полное равнодушие. Как будто их не существует и никогда не существовало друг для друга. А потом они начали разговаривать. Как-то нечаянно встретились на кухне в поисках Олега и поняли, что на время можно было бы и зарыть топор войны. Они не простили друг другу обиды, они не попросили прощения, не расставили все точки над "i". Просто перестали терять время. Через два года был выпуск, а обостряющаяся ситуация в магическом мире давала понять, что в действительности остался только год. Даже несмотря на то, что в открытую они больше не враждовали, общаться по-человечески Дима и Юра всё равно не могли. Это были либо споры до хрипа, либо острые подколы, либо ироничные замечания. Они редко сходились во мнения в каких-либо вопросах - слишком по-разному смотрели на мир. Но им было хорошо вместе. Это не без удивления замечали оба. Им было интересно, за разговорами время пролетало совершенно незаметно. Перемирие пошло им только на пользу. С досадой и сожалением оба задумывались о том, сколько же они потеряли, слепо ненавидя друг друга. И они больше не хотели терять времени. Первый поцелуй получился случайно, но оказался взаимным. С этого момента их встречи сопровождались не только разговорами. В их отношениях не было места нежным словам любви и пылким признаниям в вечной верности. Они просто делали то, что хотели. Под таким же предлогом они в первый раз переспали. Юра верил в то, что добро всегда побеждает зло. В то, что всё плохое случается с кем угодно, но только не с ним. Он любил выпить огневиски и влипнуть в какие-нибудь веселые истории с Антоном, чтобы было что вспомнить. Юра прогуливал уроки, часто сбегал в Хогсмид, постоянно нарушал школьный кодекс. И при всём при том умудрялся учиться на приличные оценки, не скатываясь к "троллям". Юра наслаждался этой сказкой под названием Хогвартс, пока мог, и не хотел даже думать о том, что скоро она закончится. Дима знал, что добро не всегда оказывается сильнее зла. Дима был уверен, что кто угодно определяет его судьбу, только не он сам. Откровенно разгильдяйскому образу жизни он предпочитал тихий читальный зал в библиотеке. Он вообще редко куда-либо выбирался из замка, считая это лишней тратой времени. Дима занимался учёбой, втайне посвящая всего себя Тёмным Искусствам и в ещё большей тайне углубляясь в изучение Защиты от них. Дима не верил лживости Хогварсткой сказки, один раз уже обжегшись о неё на первом курсе, ни на секунду не забывая о том, что их всех ждёт. Конец их истории наступил внезапно, знаменуя окончание шестого курса. - Ты не можешь вечно прятаться в этих стенах. Рано или поздно придётся занять чью-то сторону, - раздраженно произнёс Ларин. Его начинал утомлять этот спор о политической и военной ситуации в магическом мире. Во время этого разговора он только в очередной раз убедился в том, насколько Юра ещё всё-таки ребёнок. Поразительно наивен. - "Занять чью-то сторону"? Ты это так говоришь, как будто выбор не очевиден, - фыркнул Юра и сразу же осекся. - Постой-ка... В один миг все детали мозаики складываются в единую картину. Хованский шокированно смотрит на Диму расширенными от удивления глазами. На губах Ларина расползалась усмешка, но на Юру он не смотрел. - Так вот зачем была та дуэль на пятом курсе. И почему ты ходил после неё такой убитый, как будто у тебя жизнь кончена. Дело ведь не в задетой гордости. Блять, как же я сразу не догадался... - запуская руку в волосы, выдохнул Хованский. - Удивлён? - спросил Дима, усмехаясь. Пытался выглядеть самоуверенным, но у самого от одной только мысли о скором принятии Чёрной метки внутри всё сжимается. Юра не знает, что сказать. Ему, конечно, было известно о том, что в Слизерине почти все будущие Пожиратели смерти и добровольно отдавали себя на службу Тьме, но он до последнего верил... до последнего хотел верить в то, что Дима не среди них. - Полагаю, на этом наши пути расходятся, Хованский, - поднимаясь с холодного каменного пола крыши Астрономической башни, произнёс Дима как можно более хладнокровно,.- Пора бы уже. Хотя я надеялся, что этот момент наступит не так скоро... - Дима хотел сказать что-то ещё, но не успел, оказавшись прижатым к стене. Хованский держал его за мантию, крепко сжимая её в руках. - Да ты хоть понимаешь, что это значит? Ты в полной мере осознаешь вообще, блять, что это значит - присягнуть на верность Ему?! - Юра зол. Зол на Диму. Из-за того, что тот хочет сделать. Из-за того, что тот уже сделал. Дал этот чертов год, чтобы намертво привязать к себе, а после бросить. Как долго он уже знал о том, что будет принимать Чёрную метку? Год, два? Такой план на будущее пришёл к нему явно не на этом курсе, Дима всё, абсолютно всё, блять, спланировал. Начиная эти отношения, Дима прекрасно был осведомлён о том, что они никуда не ведут. Юра чувствовал себя преданным и обманутым. И от этого становилось больно. - А сам-то как думаешь?! - не выдержал Дима, тоже повышая голос. На самом деле он в ужасе. День за днём он только и думал о том, как бы он хотел родиться в другое, более спокойное для магического мира время. О том, как ему не повезло оказаться на Слизерине. О том, как ему вообще не повезло родиться магглорожденным. - Я помогу, - сказал Хованский со стальной решимостью в голосе, а Диме хотелось рассмеяться ему в лицо. Гриффиндорцы, чего ещё от них ожидать? - Поможешь? - не удержался от насмешки Дима. - Как ты мне поможешь? Будешь дежурить около меня двадцать четыре на семь? Или защитишь от того геноцида, который они хотят устроить?! Что ты сделаешь, Хованский?! Пойдёшь против самого Тёмного Лорда?! - Последний отчаянный восклик потонул в поцелуе. Юра буквально умолял Диму не делать этого. Хованский не знал, что он может и должен сделать, чтобы спасти Ларина. У него не было ни единой идеи, кроме самых безрассудных и оттого недейственных. И от этого он ощущал себя чудовищно беспомощным. Он был не в силах повлиять на чистоту крови Димы, на философию факультета, на саму Судьбу. Дима не сразу, но ответил. Он был в отчаянии, он просил о том, чтобы его спасли. Всего на секунду Дима даёт понять, что он не хотел. Но выбора другого нет. Больше, чем Чёрной метки, Ларин боялся умирать. Осталось только понять, насколько далеко он способен зайти ради сохранения собственной жизни. Сколько жизней в обмен на свою он в итоге отнимет. Когда кончился кислород, Юра прервал поцелуй, но не отстранился, прислоняясь своим лбом ко лбу Димы с закрытыми глазами. - Не делай этого, - всё, что он мог сказать. Юра чувствовал себя жалким. Дима поджал губы. Он хотел бы надеяться на помощь от Хованского, но понимал, что Юра бессилен. Ровно как и сам Дима, ровно как и весь преподавательский состав. Ту гниль, что образовывалась в Хогвартсе, начиная с их третьего курса, остановить уже ничто не в силах. - Я просто спасаю свою шкуру, - произнёс, наконец, Дима, вырывая мантию из сжатых пальцев Юры и отходя от него на пару шагов. - Ни больше, ни меньше. Живи и служи свету, Юр. Найди себе волшебницу, такую же чистокровную, как и ты. Заведи с ней семью. Или же спейся. Второе, кстати, у тебя пока что отлично получается. - Дима усмехнулся собственным словам. Попытка разрядить атмосферу провалилась. Эти слова являлись настолько неприкрытым прощанием, что оставляли ощущение горечи. Более бессильным, чем сейчас, Юра не чувствовал себя ещё никогда. - Ты будешь убивать людей, - глухо ответил Хованский в спину уходящему Ларину. Юра ощутил растерянность от того, насколько эта фраза не к месту. - Прощай.

***

Всё общение сошло на нет. Они снова предпочитали игнорировать существование друг друга. Даже привязанность к врагу может дорого потом обойтись. В конце шестого курса Дима победил в дуэли с Николаем Соболевым. Большинство с факультета признали его достойным. Смерть ему больше точно не грозит, но ни Юра, ни Дима, не чувствовали от этого никакого облегчения.

7.

Юра резко остановился на середине коридора. Его слух уцепился за звук заклинаний, что привлекло его внимание. Дуэли вообще-то запрещены в стенах школы, только если они не учебные. Странно, правда, что Юра вспомнил об этом только спустя год после дуэли с Лариным, но сейчас последний курс, так что самое время быть послушным мальчиком. Или дебоширить напропалую, как будто этот год последний в твоей жизни, у кого уж какие жизненные приоритеты. Юра выбрал первое, пока что, по крайней мере, поэтому завернул за угол и сразу же спрятался. Дуэль Джарахова и Ларина была не тем, что ему хотелось бы увидеть. Но, на его счастье, она уже заканчивалась. И не победой Ларина. Как относиться к этому, Юра не знал, поэтому предпочитал не относиться к этому никак. - Иммобюлюс! - эхом отразилось от каменных стен пустого коридора. Ларин замер, дуэль была закончена. - Нужно грамотно оценивать свои силы, Ларин. То, что ты победил Соболева - счастливая случайность, - презрительно выплюнул Джарахов. Ларин ничего не ответил. Видимо, все ещё пытался пробиться таким образом в ряды Пожирателей. Именно такой вывод мог сделать Юра. Странным ему казалось только то, что эта дуэль была тайной. Никакого круга из студентов, никаких зрителей. Возможно, конечно, это было связано с ужесточением правил на несанкционированные дуэли в связи с политической ситуацией в мире волшебников, но подводить такие глубокомысленные итоги Юра не спешил. Он вообще не был уверен в том, как одно связал с другим. Тем временем, пока Хованский думал, Эльдар уже успел развернуться и уйти. И Юра хотел последовать его примеру, но, кинув последний, как он думал, взгляд на Ларина, остановился и несколько пересмотрел своё решение насчёт скорого ухода. Дима не шевелился. В принципе, это было нормальным эффектом от замораживающего заклинания, но со своего ракурса Юра не видел, чтобы тот даже дышал. И это его не на шутку испугало. А ещё разозлило. Он ненавидел беспокоиться о Ларине, но ещё сильнее ненавидел только то, что никак не мог избавиться от этого чувства. Уже не мог, хотя пытался, и не раз. Не обращая внимания на то, достаточно ли далеко отошёл Джарахов, Хованский подбежал к Ларину, первым делом проверяя пульс. - Я живой, придурок, - хрипло пробормотал Ларин. Пробормотал как-то странно, как будто сдавленно, через силу, заметил на периферии Юра, но не придал этому большого значения. Беспокойство схлынуло, как не было. Раз Дима огрызался, значит, всё не настолько плохо и всё ещё можно даже развернуться и уйти, пусть сам справляется, немаленький мальчик уже, но оставить Юра его не мог. Дело ли в том, что было между ними в прошлом году, или же ещё в чем - Юра предпочитал не задумываться. Просто по какой-то неведомой причине он остался и это тоже так сильно ненавидел. На секунду в Хованском загорелось уже давно забытое раздражение. Даже не ненависть, как ни странно. Хоть какое-то новое-старое чувство по отношению к Ларину за последнее время, Юра был даже рад ему. Но ему пришлось довольно быстро справиться с ним, усмирив мыслями в стиле "ну, это же Ларин". И на смертном одре всех мразями считать будет, классика. - Блять, Ларин, лучше заткнись, пока я помогать не передумал, - проворчал Юра, приводя парализованное тело Димы в сидячее положение. По выражению глаз Ларина было видно, что он обо всём этом думал, но в итоге всё же промолчал. "Благоразумно", пронеслось в мыслях Юры. - Я сейчас сниму парализующее заклинание, а ты не станешь кидаться в меня редукто или ещё чем-то в этом роде, - сказал Юра, не удержавшись от упрёка насчет слишком сильного заклинания в их дуэли пару лет назад. - Понял? Дима неопределенно хмыкнул и отвёл взгляд, что Юра принял за молчаливое позволение делать всё, что тому вздумается. Судя по тому, что тот был способен говорить и двигать лицевыми мышцами, Джарахов знал принцип работы заклинания не очень хорошо. Или же просто не старался, но это, конечно, вряд ли, на дуэлях невозможно не стараться, это безусловный волшебный рефлекс. - Фините Инкантатем, - произнёс Юра, слегка отстраняясь и давая Диме место для того, чтобы размяться. Тот, правда, потягиваться не спешил. Вообще никак шевелиться не спешил. Хованский нахмурился, поняв, что что-то не так. - Дима? - строго спросил Юра, и Дима, как будто обреченно вздыхая, но явно уже больше для вида, чем действительно выражая недовольство, отодвинулся от стены, почти падая на Юру и демонстрируя кровавый след на мантии. Как, блять, Юра мог этого не заметить? От вида крови Ларина его словно парализовало. Дима тем временем, таки упав в его руки, тяжело дышал сквозь плотно сжатые зубы. - Хованский, твою мать, отомри, - выдохнул Дима. - Либо помоги, либо съебись с глаз моих долой. Его слова Юру действительно отрезвили. Он не сказал ни слова, потому что боится, что голос предательски дрогнет и выдаст все его чувства и эмоции с головой. А выслушивать насмешки Ларина это не то, что ему хотелось бы делать. Юра достал палочку и заметил, что рука слегка дрожит. Тремор выводил, но задумываться над этим не время. Он поднёс палочку ране и лечил сквозь мантию. - Вулнера санентур, - произнес Юра, радуясь тому, что голос не дрожит. Он не боялся вида крови. Он участвовал в магических - и не только - драках. Он неоднократно видел чужую кровь и свою собственную. Сомнительный жизненный опыт, но, как ни прискорбно, в магическом мире ценный. Но вид крови Димы - для Юры это что-то совершенно новое. Новое и страшное. Юра так не хотел его потерять. Всё ещё не хотел, как бы этому ни противился. А что, если бы его рядом не оказалось? А что, если бы Эльдар не вернулся? А что, если бы никто мимо этого места вообще не прошел в ближайшие несколько часов? Юра пытался не думать об этом, но одновременно с этим это единственное, что захватывало все его мысли в данный момент. Дима тем временем постепенно расслаблялся, рана залечивалась. - Ты можешь меня уже отпустить, - сказал Дима, но сам не отстранился. Как только Юра закончил свою целительную деятельность, он просто обнял его, и они сидели так уже какое-то время. - Не хочу.

***

На дворе стояла середина мая. Весна, плавно перетекающая в лето. Дима любил эту пору смены сезона, а в преддверии выпускного и вовсе невольно сравнивал с тем, как его собственная школьная жизнь перетекала во что-то, называемое жизнью взрослой. Единственная весомая разница, разве что, между переходом времени года и переходом в жизненных этапах Ларина была в том, что после весны становилось только лучше и теплее, а на то, что его после школы ждало хоть что-то хорошее, Дима уже даже надеяться не смел. Иногда Дима думал о своих сожалениях. Не слишком часто, ведь не хотелось впадать в уныние, как на третьем курсе, но достаточно глубоко, чтобы понять, к примеру, что он родился в крайне неудачное время. И учиться пошел тоже в крайне неудачное время. Были же моменты в истории волшебников без войны. Но Диме в них оказаться не повезло. Иногда он думал о том, что ему не повезло оказаться на Слизерине. Иногда о том, что ему не повезло оказаться на Слизерине магглорожденным. Чистота крови до сих пор оставалась той частью его, которую он в себе искренне презирал и отторгал в силу факультетских настроений. Змеиный факультет взрастил в нем потрясающе глубокое чувство отвращения к самому себе. Самоненависть пожирала его изнутри голодным зверем, и Дима даже не пытался с ней бороться, даже наоборот, старательно временами подкармливал. После проигрыша Хованскому, после проигрыша Джарахову, да мало ли было этих моментов. Возможно, это получалось само собой после каждого собрания в слизеринской гостиной. В такие моменты Дима думал о том, что ему не повезло родиться на свет волшебником. Или о том, что ему не повезло родиться в принципе. Наверное, всем было бы действительно лучше и легче, не появись он на свет. Дима не жалел себя. Скорее, принимал это как сухой факт, хладнокровно приводя аргументы "за" и "против". "За" из раза в раз перевешивало. Дима вообще часто думал и мало говорил. Особенно на последних двух курсах. Но сейчас он не думал ни о чем. Все мысли как ветром выдуло. Просто стоял на смотровой площадке, опирался на перекладину и смотрел вдаль, не пытаясь даже сфокусироваться на чём-то конкретном. На Визжащей хижине, что виднелась вдали, хотя бы. Белый лист. "Всегда бы так было", с горечью подумал Дима, тем не менее, не переставая наслаждаться покоем в мыслях. Как бы ему ни хотелось подольше остаться в спокойном пространстве собственного внутреннего мира, терять бдительность нельзя было ни на секунду. Внезапно Дима почувствовал, как его талию обвили чужие руки. Он не дернулся, даже на рефлексах. Ему незачем оборачиваться, чтобы понять, кто этот человек и кому принадлежат руки. Дима даже не напрягся, откинув голову Юре на плечо. Хованский поцеловал его куда-то в волосы, и они просто стоят. Молча. Всё, что нужно и не нужно было сказать, уже давно сказано. Юру волновал только один вопрос: - Скоро? - Скоро, - просто ответил Дима. Это все, что он сказал. Он не сказал о том, насколько ему на самом деле страшно. Не сказал о том, насколько он не хочет этого делать. Юра и без того всё это знал, только сделать всё равно ничего не мог. Поэтому лишь обнял крепче, даруя Ларину хоть какую-то иллюзию защищённости. Хотя бы на эти короткие, украденные у их темного будущего мгновения.

8.

Юра пришёл в себя от боли. От боли в руках, ногах, мышцах, внутренностях, сорванной от крика глотке. Если бы волосы имели нервные окончания, Юра уверен, они бы тоже болели. Его как будто вывернуло наизнанку, внутренностями наружу, а потом вернуло обратно. Он с большим трудом открыл глаза и не увидел ничего, кроме темноты. Юру прошиб пот, сердце зашлось в бешеном ритме. Ком, вставший в горле, мешал дышать. На несколько страшных секунд он подумал, что ослеп. Но потом до него дошло, что дело не в зрении, а в плотной повязке, которой были завязаны глаза. От осознания этого стало легче, хотя и не намного. Постепенно сердце перестало пытаться проломить грудную клетку, хотя Юра чувствовал, как холодный пот всё ещё сбегал по спине. Он понятия не имел, где он. Голова раскалывалась, но он помнил, как отключился, и от понимания этого становилось только хуже. Сложить два и два не составило труда: его вырубил кто-то из Пожирателей, следовательно, он в плену. Плохие новости прям одна за другой. Что делать, не было ни единой мысли. Конечно же, палочки при нём не было тоже. А невербальной магией Юра не владел, был не настолько опытен. Искали ли его товарищи Авроры, вопрос ещё тот. Даже если искали, смогли бы они его найти? Чем больше Юра думал о том, как выбраться, тем больше ему казалось, что ситуация практически безвыходная. Если только не случится какого-то чуда, как бы иронично от волшебника это ни звучало, ему конец. Юра много раз убегал от смерти. Он постоянно был где-то на грани, на волоске. Постоянно лез на рожон, в последние секунды уворачивался от непростительных, один раз даже встретился на поле боя с самим Тёмным Лордом. И выжил. Выживал множество раз и попался на чём-то столь дурацком. Показалось, что услышал голос Ларина в пылу сражения. И сейчас эта минутная слабость могла стоить ему жизни. Браво, Юра, какой же ты всё-таки идиот. Злость и досада на самого себя даже перебили подбирающиеся было страх и панику. Но одному Юре долго быть не дали. Внезапно дверь в его камеру или это комнату - он понятия не имеет, у него же чёртова повязка на глазах, - открылась. Он услышал шаги. В помещение вошли люди. Судя по всему, около трёх. Ситуация становилась всё безвыходнее и безвыходнее. Ладно бы развязать себя, это полбеды, но справиться с тремя Пожирателями без палочки... Осознать всю обречённость своего положения Юра не успел. С него грубо сорвали повязку, и свет от люмоса больно резанул по глазам. По глазам, которым он не мог поверить. Перед ним стоял Ларин собственной персоной. Тот самый Дмитрий Ларин в компании Тёмного Лорда и бывшего декана Слизеринского факультета. - А ты, как я погляжу, с друзьями, - выплюнул Юра, презрительно усмехаясь. Он был не в силах держать язык за зубами. Именно из-за грёбаного Ларина он попал туда, куда попал. Именно из-за грёбаного Ларина всё, что могло пойти в его жизни по пизде, пошло именно по этому направлению. Юра слишком долго копил в себе эту злость. Настолько долго, что даже присутствие самого Тёмного Лорда его не остановило. Дима на него не смотрел. Прятал взгляд, глядел в потолок, на стены, в пол, куда-то мимо. Куда угодно, только не на него. “Трус”, с отвращением подумал Юра. Повисшую тишину прервал свистяще-хриплый смех Темного Лорда. Он звучал настолько жутко, что у Юры невольно мурашки по спине пробежали. Так вот он какой, враг, против которого они сражаются. - А мальчишка с огоньком, истинный Гриффиндорец, - произнёс он своим страшным, как будто потусторонним голосом. - И это был твой заклятый школьный враг, Дмитрий? Юра видел, как Диму прошибало от этого обращения. И он понимал, почему. Лорд звучал угрожающе мягко. Как будто обращался к сыну почти с нежностью и теплотой. Но в тоже время в его интонации чувствовалась опасность. Это просто не может не пугать. - Да, мой Лорд, - ответил Дима на удивление хладнокровно. Если его не знать и особенно если его не знать так, как знает Юра, то можно подумать, что Диме и не страшно вовсе. Что вздрогнул он до этого от холода, а вовсе не от голоса "своего Лорда". Что кулаки у него сжаты от ненависти к нему, Юре, а вовсе не от напряжения, повисшего в воздухе. - В таком случае, пришла пора возмездия, мальчик мой, - сказал Лорд, и Дима впервые за весь этот странный разговор посмотрел на Юру. Юра ожидал увидеть в его глазах раскаяние. Или же страх. Или ненависть. Или хотя бы мольбу о помощи. Но не видел там ничего, кроме всепоглощающей пустоты. Как будто на него и не Дима смотрел вовсе. Как будто сам Дима спрятался где-то за этой глухой стеной. Юра был готов практически умолять Диму, чтобы тот связался с ним легилименцией. Но, разумеется, Ларин такой глупости не сделает. Смотря в глаза Димы, Юра пытался отыскать там хоть что-то. Но Дима просто смотрел. Вроде бы и на него, но как будто бы и мимо. У Юры возникло стойкое ощущение того, что он упускает что-то в том, что сейчас происходит. Хованский настолько зациклился на Ларине, что даже не сразу обратил внимание на слова, сказанные Лордом. - Ты заслуживаешь этого, - продолжил говорить Лорд, и до Юры всё ещё не доходило, что с ним собираются делать. - Тебе это нужно. Пора двигаться вперёд. - Лорд приобнял Диму за плечо, и тот словно отмер, отводя взгляд от Юры. Дима поднял руку с палочкой и направил её на Юру. Он делал это размеренно, спокойно, но ведь Хованский знал его. Знал его характер, его жестикуляцию. И он был готов поклясться, что сейчас Дима делает всё возможное, чтобы сдержать предательскую дрожь. - Убьёте меня? - проговорил Юра, продолжая усмехаться. Он чувствовал вкус железа во рту от разбитых губ. Должно быть, с окровавленной улыбкой он выглядит довольно жутко. - На моё место придут другие, вот увидите. - Цедил он хрипло. - В итоге вы все окажетесь там, откуда никогда не должны были вылезать! Вы сдохните. - Выплюнул он и удивился той холодной ярости, с которой произнёс собственные слова. Он должен был сейчас орать и кричать о том, какие Пожиратели паскуды, какие они твари и ублюдки. Как их вообще земля носит и что все они не должны были на этот свет рождаться. В этой войне сторона Ордена понесла слишком большие потери. Чуть ли не добрая половина тех, с кем Юра ещё недавно жил под одной крышей, теперь либо инвалиды, либо мертвы. В Юре, как и во всех, кипел гнев. Ненависть, порожденная болью от утраты кого-то. Он так долго мучился от этого чувства, которое не давало ему дышать. Которое сжимало горло в тиски, а грудь охватывало огнем. И сейчас, когда оно нужно больше всего, оно почему-то исчезло, оставив после себя только опустошение. Выжженное дотла пепелище. Он умрёт от руки Ларина. Таков его конец. Это не хорошо, не плохо, не иронично. Это просто есть. И у Юры не было сил с этим что-то делать. - Смерть - это слишком милосердно, - прошелестел Тёмный Лорд с улыбкой, и в следующее мгновение тело Юры пронзила невыносимая боль. Он услышал крик и даже не сразу понял, что этот крик его собственный. Он ощутил хруст своих костей. Чувствовал, как они врезались в органы своими осколками. Он чувствовал, как вскипала кровь в венах, как она обжигала его изнутри, плавя кожу. Его суставы выворачивало, а нервы натягивались, как струны на гитаре. Юре казалось, что ещё немного, и он сломается. Он не слышал ничего за шумом сердца, которое бьет набатом в его ушах, но он уверен, что кричал. Рвал глотку и лёгкие так, как никогда в своей жизни. Пытка закончилась так же резко, как и началась. Юра тяжело дышал, его тело прошибал холодный пот. Он не мог до конца поверить в то, что Дима только что применил на нём одно из непростительных заклятий. От стен его пыточной отражался удовлетворенный смех Тёмного Лорда. Юра поднял на Диму неверящий взгляд. Взгляд, наполненный ненавистью и презрением к человеку, что стоял перед ним. Если Юра умрёт, то пускай этот взгляд будет преследовать Ларина в кошмарах до конца его гребаной жизни. К собственному удивлению, он отметил, что хваленый Ларинский самоконтроль пошел трещинами. Палочка была сжата в подрагивающей руке, сжата до побелевших костяшек. Дима смотрел на него широко раскрытыми глазами и выглядел так, как будто ужасается от собственных же действий. Но Юре не было его жаль. Не после того, как он на собственном опыте проверил, почему Круциатус - непростительное заклятие. Это повторялось снова. И снова. И снова. И в какой-то момент Юра перестал считать. Всё, что он чувствовал - это боль. Одно сплошное нескончаемое кровавое марево перед глазами, в мыслях, во всём его существе. В какой-то момент Юра просто отключился от болевого шока. В следующий раз он пришёл в себя уже в штабе Ордена Феникса, всем сердцем снова ненавидя Ларина и даже не подозревая о том, что именно он привел в убежище Пожирателей Авроров, чтобы те его спасли.

9.

- Я категорически, блять, с этим не согласен! - сказал, нет, уже кричал Юра. Если бы рядом был стол, он бы ударил по нему кулаком для большей убедительности. Но стола рядом нет, зато есть стена, которая и становится жертвой насилия по отношению к себе. Директор скорбно покачал головой, глядя на Юру с сочувствующим пониманием. Юру это только больше злило. Дима стоял в стороне, как будто его всё это совершенно не касалось, и вроде бы смотрел на них, но Юра более чем уверен, что его взгляд был направлен куда-то мимо. И это выводило его из себя ещё больше. - Заключите его под стражу, возьмите в заложники, посадите в Азкабан, убейте, в конце концов! Делайте, блять, что хотите, но чтобы в Ордене его не было! - продолжал распаляться Юра. Тогда его спасли, но он нихера не простил. Он помнил, как Ларин направил на него палочку своими лицемерными руками. Помнил, как тот своим лживым ртом произнес непростительное заклятье. Он прекрасно помнил ту боль, которая выворачивала его тело наизнанку. Он никогда её не забудет. Ни её, ни тех чувств, что тогда испытывал, ни Ларинского хладнокровия. - Если мы будем поступать со своими врагами так же, как они с нами, то чем мы лучше их? - со спокойной мудростью заметил старый волшебник. Но Юру этим не смутишь. Никакого противоречия он не замечает. - Если мы не будем поступать со своими врагами так же, как и они с нами, мы проиграем. Если мы не будем поступать со своими врагами так же, как и они с нами, мы все сдохнем нахуй! - всё ещё рвал глотку Юра. - Тут дело уже не в том, кто хороший, а кто плохой. А в том, как выжить. И я знаю, как! Нужно просто удавить таких, как он! - указал рукой на Ларина Юра. Ещё немного, и он сорвётся. У него слишком чесались руки. Ему слишком хотелось впечатать кулак в ларинское лицо. Стереть с него это пустое выражение, чтобы тот корчился от боли, как он совсем недавно! Чтобы знал, каково это! Хованский даже был готов опуститься до непростительных, только бы уничтожить Ларина, который и без того выглядел уничтоженным, но Юре всё ещё его не жаль. О нет, более того, как же ему было насрать на ларинские чувства в этот момент! В глазах Директора Юра заметил что-то, похожее на разочарование. И это слегка остудило его пыл. Уж чего-чего, а огорчать старика ему не хотелось. - Мне жаль, что ты так считаешь, мальчик мой, - произнёс Директор, подходя ближе к Юре и кладя руку на его плечо, сжимая его в доверительном жесте. - Все мы многое пережили. В тебе сейчас говорят боль и усталость. Я знаю, что на самом деле ты так не думаешь. Ты ведь не желаешь Диме смерти, даже несмотря на всё то, что между вами произошло. Усмири свой гнев, мальчик мой. Скоро всё это закончится. - Эти слова, пускай и сказанные таким тёплым тоном, Юру на самом деле не успокоили. Как будто старик мог знать, сколь много на самом деле между ними произошло. Но в ответ Юра лишь в бессильной злобе взмахнул рукой. - Делайте, что хотите. Только когда эта гнида предаст вас, не говорите, что я не предупреждал, - процедил он, выходя из директорского кабинета.

***

Это произошло одним поздним вечером, постепенно переходящим в ночь. Тишину разорвали множественные звуки аппарирования, а за ними последовали чьи-то стоны вперемешку с проклятиями. Дима отложил книгу и вышел из библиотеки, чтобы узнать, что случилось. В коридоре сновали другие волшебники, а ещё резко пахло железом. Так иногда бывало, когда на миссиях Ордена что-то шло не так. Но в этот раз запаха железа было больше, чем обычно. Поэтому Дима сразу же пошел в общую гостиную, в которую обычно доставляли раненых. Возможно, могла понадобиться его помощь. Хотя кого он обманывает, его помощь никто из этих, несомненно, благородных волшебников и на смертном одре не принял бы. Но попытаться стоило, хотя бы ради успокоения собственной совести. Он вошёл в гостиную и увидел раненых. Раненые были на диванах, на полу, кого-то умудрились положить даже на рояль. Раненые были везде, и этот запах крови и паленой плоти, а также сырости и затхлости, казалось, уже въелся в ноздри, так что Дима даже не мог представить себе, что когда-то дышал чем-то иным. Но его внимание быстро сосредотачилось на одном-единственном человеке, который обычно под раздачу никогда не попадал. Но в этот раз удача Юре не помогла, и вот он лежал под окном, практически истекая кровью. А из лекарей к нему подходить никто не спешил, ведь были и другие раненые, которых наверняка приходилось вырывать из лап смерти. И Дима не мог винить их в этом, они выполняли свою работу. Сам он хороший волшебник, так что должен справиться с остановкой кровотечения. Пускай оно и выглядело большим. Пускай он и не видел на теле Юры ничего, кроме крови. Ларин опустилось на колени перед Хованским и дрожащими руками достал волшебную палочку. Тот смотрел на него затуманенным взглядом, кажется, даже не узнавая. - Я помогу, - произнёс Дима сиплым от долгого молчания голосом. Беспокойство захлестнуло его волной и он с удивлением отметил то, что вообще ещё способен на какие-то эмоции. А в глазах Юры тем временем зажёгся огонёк узнавания. Туман из взгляда моментально пропал, сменяемый грозами злости. То, что Юра был способен злиться в таком состоянии, почти вызывало восхищение. - Нет, - прохрипел он, сжимая димину руку, в которой тот держал палочку. Сжимая не сильно, и Дима понимал, что это не от большой любви к нему, а оттого, что Юра просто не может сильнее. - Ты умрёшь, если сейчас тебе никто не поможет, - с раздражением сказал Дима, вырывая руку, - так что придётся потерпеть. Казалось, слова Димы не произвели на Юру ни малейшего впечатления. Той же рукой, которой он только недавно останавливал Диму, Юра потянулся к вороту диминой рубашки. Ухватившись за неё, Юра потянул его вниз. Дима повиновался, склонившись. - Я лучше сдохну, чем приму помощь от тебя.

***

Они были вынуждены сотрудничать. Вынуждены постоянно находиться рядом друг с другом, вынуждены разговаривать, будь то просто какое-то ничего не значащее замечание по поводу погоды или же какие-то ценные данные по поводу стратегии Тёмного Лорда. Диме одинаково трудно давалось и то, и другое. Хорошо только, что им не приходилось прикрывать друг другу спины. Потому что для этого нужно хоть какое-то доверие, которого между ними нет ни в каком виде и которое вряд ли появится так просто, по щелчку пальцев. Дима прекрасно понимал, зачем их постоянно ставили вместе и заставляли работать в команде, но в подобные педагогические методы всё равно не верил. Дима также прекрасно понимал, в чём провинился и за что Юра теперь его ненавидит, настолько, что даже на грани смерти - в буквальном смысле - отказался от его помощи, поэтому даже не пытался сделать их отношения чуть более тёплыми, чем "всё важное сказал? Теперь пошел нахуй". Наверное, можно сказать, что Дима сдался. Только не сейчас, а намного раньше. Сдался ещё тогда, когда кожа взорвалась болью, а под ней, словно по венам, расползлась темнота, образовав в своем страшном танце несмываемое теперь клеймо. Он-то думал, что сражался всё это время. За себя и свою жизнь, хотя бы за существование или же право на него. Но в действительности - просто пошёл по пути меньшего сопротивления. Что-то кому-то всегда стремился доказывать, но что и кому - в итоге так и не понял. Да сейчас уже и неважно. Находясь в Ордене, на их базе, практически взаперти, - конечно же так, и никак иначе, ведь ему не доверяли, - Дима ощущал себя как на исправительных работах, если не сказать, что как в тюрьме. Он искупал свою вину, которой было слишком много. Наверное, и жизни теперь на это не хватит. Но он не жаловался. Молча встречал весь гнев, всю злость и всё презрение, что заботливо окутывало его со всех сторон. Не свой среди чужих, чужой среди своих - вот кем он стал после того, как сбежал вместе с Хованским. Ни к Пожирателям вернуться, ни среди Орденцев прижиться. Но Диме не привыкать чувствовать себя везде чужим. Так было всегда, всю его жизнь, ещё даже до попадания в Хогвартс. Пожалуй, именно чувство привычки было самым ужасающим во всём этом. Он настолько привык к тому, что ему нигде не было места, что уже ничего не мог поделать ни с собственным упадническим настроением, ни с чем-либо ещё. Боли не было. Страха не было. Ненависти ни к себе, ни к окружающим, тоже не было. Ни Димы, ни Ларина. Не было вообще ничего. Он чувствовал, как выгорел. Как был опустошен собственными деяниями и их последствиями. Возможно, что-то в нём всё-таки сломалось тогда, когда с губ слетели страшные слова. Это что-то ломалось под аккомпанемент красных вспышек непростительного и раздирающих глотку Хованского и сердце Ларина криков. Возможно, что-то доломалось в нём со словами: "Я лучше сдохну, чем приму твою помощь". Некоторые совсем старые волшебники, которые, наверное, застали ещё самих Основателей, на вопрос о том, почему нельзя использовать непростительные, отвечали, что в обмен ты должен был отдать что-то равное тем страданиям, которые испытывала твоя жертва. Раньше Дима в подобный алхимический принцип равноценности не верил, но сейчас почему-то относиться к этому с той же долей скептицизма, что и раньше, не выходило. Возможно, отношение других смягчилось бы, узнай они, что это именно он указал им всем на одну из баз Темного Лорда, что это именно он снабжал их данными, которые помогали им сейчас во время налетов, и что именно он спас Хованского и помог спасти других волшебников Ордена, что были взяты в заложники на той же базе. Но он молчал. И просил молчать Директора и прочих преподавателей с более старшими волшебниками, через которых и работал кем-то в качестве стратега на полставки. По крайней мере, пока от его знаний была польза. В остальное время он читал. Он не знал, где находился. У него не было даже предположений. На самом деле, ему даже знать не хотелось, где он. Но в этом месте, где бы оно ни находилось, была отличная библиотека. Таких книг в библиотеке Хогвартса он не видел. Помимо магических фолиантов, он даже приобщился к маггловской мировой классике. Библиотека стала его пристанищем. Тёмная и пыльная, там ему было самое место. Он почти жил в ней за редкими исключениями, когда под покровом ночи выбирался в столовую перехватить хоть что-нибудь поесть. К нему никто не заходил. Единственной его компанией были книги да он сам. Замыкаясь в себе всё больше, Дима даже не ощущал одиночества, хотя раньше только оно его и гложило. Со стороны казалось, что он совершенно ничего не делает, что неизбежно вызывало раздражение у других членов Ордена. Они не знали о том, что Дима был именно тем, кто планировал большинство из их последних операций, которые к тому же были ещё и весьма успешны. Пожалуй, всё, что они видели, так это как он пытался предложить свою помощь раненым. Лишь пытался, ведь, разумеется, никто его к себе не подпускал. Умереть, видимо, было предпочтительнее, чем принять его помощь. И Диме, хотя и с мысленной горькой усмешкой, было трудно их в этом винить. Но и его заточению когда-то должен был прийти неизбежный конец. Его начали отправлять на миссии вместе с остальными. Он по-прежнему не знал, где находилась их база, так что для аппарации ему всегда кто-то был нужен, но в остальном это мало чем отличалось от того, чем он когда-то занимался на стороне Тёмного Лорда. Разве что сторона другая, да только Дима этой разницы всё равно не видел. Чёрное и белое давно смешалось для него, превратившись в монотонное серое. Это должна была быть обычная миссия по зачистке очередного штаба Тёмного Лорда. Она должна была быть такой же обычной, как и многие до неё. Единственной разницей было непосредственное участие Ларина, которое, тем не менее, вряд ли могло бы на что-то существенно повлиять. Ещё одной ощутимой разницей стало то, что на этот раз их поджидала засада. Наверное, Тёмный Лорд уже давно понял, откуда Орденцы получают информацию по поводу расположения баз для дальнейшей успешной их зачистки. И в этот раз оказался готов. Поле боя практически сразу превратилось в хаос, и было толком не разобрать, кто свой, а кто чужой. Кровь шумела у Димы в ушах, заклинания срывались с губ быстрее, чем он успевал подумать о том, какое из них могло бы подойти лучше. Всё, что делал Дима, это действовал исключительно на инстинктах. Он бегал, уворачивался, кого-то спасал от неминуемой гибели, атаковал сам, защищался, защищал и кричал. Много, громко, срывая голос до хрипоты. Потому что в этом сумасшествии иначе не получалось. Выкрикнуть имя Хованского он уже не успевал. Голос подвел его, а Юра был слишком увлечён сражением с одним Пожирателем, чтобы заметить другого прямо за своей спиной. Зато его заметил Ларин, и этого хватило. Вот он, долгожданный шанс искупить все грехи, какие только Дима мог искупить. Юра им был нужен намного больше, нежели он. Все, что он знал, Дима Ордену уже передал. Не было ни единой секунды на сомнения, чтобы задуматься о том, что он собирается сделать. Без страха и сожалений Дима заслонил Юру от какого-то атакующего, перед тем, как его поглотил тьма, успев только отметить, что вспышка от заклинания была не зеленой. "Может, повезет".

***

Юра сидел в залитой солнцем палате. Веки тяжелели, а солнечный свет был слишком ярким и резал глаза, так что смотреть невозможно. Но закрыть глаза и заснуть Юра тоже не мог. Уже пытался, неоднократно. Успехом попытки не увенчались. Он не спал уже который день и только и делал, что сидел в этой чёртовой палате, всё в которой уже успел возненавидеть. И главным объектом его ненависти, конечно же, снова стал Ларин, лежащий в этой палате, у койки которого он дежурит денно и нощно, и не приходящий в себя. Ларин, заставляющий о нём беспокоиться. Ларин, находящийся сейчас, наверное, где-то на грани жизни и смерти. Ларин, который сначала пытал его круциатусом, а потом зачем-то спас, предав своего, как казалось Юре, тёмного кумира. Ларин, который всё это время снабжал Орден информацией. Грёбаный Дмитрий Ларин, который решил героически пожертвовать собой, видимо, чтобы он, Юра, мог дальше жить и приносить Ордену пользу. Юре даже не требовалось говорить с Димой, чтобы знать, какая мотивация была у его поступка. Настолько хорошо он его до сих пор знал. И Юра ненавидел его за этот эгоизм. Как будто это Ларину было решать, чья жизнь полезнее и нужнее этому миру. Да Юра, может, и не против был бы умереть от случайно пропущенной Авады. Героически умер бы в бою смертью храбрых. Он был слишком измотан и опустошён за всю эту чёртову войну. Постоянно нести потери, убивать самому и не видеть этому конца и края. Беспокоиться за Ларина, думая, как он там, на той стороне, и убеждать себя в том, что это бесполезное беспокойство, что на самом деле ему дела нет. Постоянно сражаться за жизнь, за будущее, за весь этот проклятый мир, пропади он пропадом. Юра просто устал. Сначала он чувствовал, как что-то болело. А сейчас уже не чувствовал ничего. Какое-то время его эмоции воскресила злость на Ларина, посмевшего прийти к Директору после того, что он с ним сделал. Но и сейчас эта злость словно испарилась, прежде ещё сильнее вымотав Юру до предела. После того, как он узнал, что грёбаный Ларин, оказывается, и был тем человеком, который его спас, рискуя собственной шкурой, подпитывать злость стало нечем. И сейчас, сидя рядом с ним, Юра хотел только одного: чтобы тот очнулся. Высказать ему в лицо всё, что он о нём думал. Хотелось, чтобы они вместе завершили войну. Хотелось, чтобы всё это закончилось. Хотелось жить, а не выживать. Как оказалось, хотелось Юре намного больше, чем просто того, чтобы Дима очнулся. - Ты не посмеешь умереть так глупо, спасая чью-то жизнь, Ларин, - беря его руку в свою, произнес хриплым от напряжения голосом Юра. Прислонившись к руке Димы лбом, он зажмурился и крепко сцепил зубы, только бы не закричать от того, насколько всё это было невыносимо. Ожидание, война, борьба. - Ты должен очнуться и прекратить это всё. Вместе со мной, - почти беспомощно произнёс он. - Я ничего тебе не должен, - с иронией прохрипели ему в ответ. - Теперь не должен. Юра вскинулся, и первое, что он увидел в этом солнечном свете – слабую улыбку. И впервые за всю войну он ощутил счастье.

10.

Легендарное зеркало Еиналеж. То самое, надо же. Кто бы мог подумать, что оно хранилось в Хогвартсе. С другой стороны, кто бы мог назвать более подходящее место для такого древнего артефакта? Дима боялся открыть глаза и посмотреть в отражение. Но в тоже время ему было слишком интересно, хотя он, кажется, и догадывался, что там увидит. Первое, на что он обратил внимание, открыв глаза – это чистота. Чистота его кожи на правом предплечье. Там, где в реальности навсегда выведено клеймо всех его грехов. Второе, на что он обращает внимание – это старость. Точнее, приличный возраст. В зеркале ему лет тридцать, не меньше. Надо же, а он и не надеялся дожить до такого возраста. Хотя сейчас война уже и подходила к концу, раз они могли без опаски находиться в Хогвартсе, но сильно надеяться было всё ещё слишком рано. Потом он заметил, что находится в зеркале не один. Он препирался с Даней, как они часто делали во время учёбы в Хогвартсе. Но на этот раз это было больше похоже не на желание затравить друг друга, а на дружескую перепалку. Рядом с ним стоял Юра. Такой же взрослый, как и он, стоял и удерживал его за плечи, чтобы он не полез в драку. Он смеялся, и Даня тоже, казалось, еле сдерживал улыбку, хотя и пытался изо всех сил делать серьёзный и рассерженный вид. Дима понял, что это. Его главная ошибка. Он чувствовал неподъемный груз вины на своих плечах и, словно под его тяжестью, осел на пол. Глаза пекло, а в горле встал ком. Да, такого уже действительно не будет. Не после того, как Дима сливал адреса домов волшебников Тёмному Лорду. Этот план не работал, кроме одного раза, поскольку многие с началом войны предпочли сменить место жительства и не распространяться о своём адресе. Сработало это лишь однажды – как раз на Дане, который был либо слишком глуп, либо слишком храбр, чтобы бежать от опасности. Дима о многом жалел. И об этом, наверное, сильнее всего.

***

Крик разорвал тишину ночи, горло раздирало, и Дима проснулся. Он вскочил на кровати, принимая положение сидя, и практически сразу же зажёг ночник, чтобы рассеять тьму и зацепиться хоть за какой-то свет. Горло перехватило, но он старался дышать. Очередной кошмар. После войны мало какие ночи обходились без того, чтобы кто-то из них, - он или Юра - просыпался в холодном поту. В этот раз жребий выпал Ларину. Юра проснулся и сел рядом. Он ничего не говорил, потому что прекрасно понимал. Только молча обнимал его, давая понять, что рядом. Дима чувствовал в этом объятии слова "всё закончилось". И он это понял, потому что самолично был одним из тех людей, который положил всему этому кошмару конец. Но до конца они всё равно не оправятся, похоже, никогда. Дима ухватился за руки Юры, возвращая ему прикосновение. Так они и справляются. Пытаются справиться. Хватаются друг за друга, не давая упасть во тьму. Находятся друг с другом рядом, потому что они – это единственное, что у них осталось. Через всё то, что они прошли, разорвать эту связь уже ничто не в силах. Друг без друга они не смогут. Вместе, всё будет хорошо. Они вылечат друг друга. Нужно только время.