Сквозь плоть и скелет

      После тёплых и таких приятных объятий сна вылезать из Детской не очень-то и хотелось, но она была уверена, что сегодня мир преподнесёт ей что-то новое и необычное. С такими мыслями кошечка просыпалась и вставала с подстилки каждый день, надеясь увидеть в привычном пейзаже главной полянки нечто ранее не виденное.       Приподнявшись с мохового гнёздышка и потянувшись, при этом сладко и звонко зевнув, белоснежная кошечка с умеренно-длинной шёрсткой приоткрыла свои разные глазки. Зрение тут же обступил серый каменный пол, но у входа он был слегка припорошён рыжевато-оранжевыми, как огонь, и золотыми, как солнце, листьями, а ветер, взбесившимся вихрем ворвавшийся в пещерку, подогнал их ещё ближе к беленькой, положив у самых лапок.       Она удивилась пестроте листьев, непонимающе дёрнув головкой, потому что точно помнила их исконный цвет — ярко-зелёный. Возможно, их кто-то покрасил. Но ещё больше кошечка удивилась, поняв, что они не на деревьях, а на земле. Их кто-то сорвал? Листья сами каким-то образом и по каким-то причинам упали? Надо спросить у мамы, она-то наверняка знает!       Белая кошка понеслась по устланному листвой полу на выход из детской, но замерла на выходе. По её шкурке пробежалась, слегка лизнув язычком, прохлада, а лёгкие наполнились запахом влаги и сырости. Всё бы ничего, но в преддверии бурной и нещадной грозы с ливнем шерсть словно потрескивала, а грузные и тяжеловесные тучи дымчатого цвета, закрывшие своей воинственно всклоченной шкурой нежно-голубые небеса, нагоняли напряжение. Ещё больше обстановку испортила земля, перемешанная в зыбкую липучую субстанцию, а такой её сделал безумный дождь, проливший всю свою ненависть в виде больших струй холодной воды два дня назад.       Разозлившись на плохую погоду, кошечка скорчила гримасу и категорично взмахнула хвостом. Вспомнив, зачем она совершила выход в суровый мир из тёплой и уютной детской, то быстро нашла мать, у кучи с добычей. Это не составило труда: ярко-розовая, даже слегка малиновая, расходящаяся отдельными, извивающимися потоками света, но не особо пылкими, — такая душа определённо была только у Облачницы.       — Что случилось, мам? Мир преобразился в нечто отвратительное! Всюду мерзкая грязь, которая портит мою, да и твою тоже, белую шёрстку, а этот дождь скоро затопит нашу пещерку! — то ли гневно шипя, то ли по-детски обиженно ноя, пожаловалась она. — А, и да, ты видела, что случилось с прекрасными изумрудными листьями? Они все поменяли свой цвет на пламенные тона и опали… Неужели навсегда?       — Излишне укорять сезон Листопада не стоит, моя маленькая, милая Крылышко, — вздохнула мать, телосложением и шерстью очень похожая с дочерью, отвлёкшись от поедания своего завтрака — буроватой полевой мышки средней упитанности. — Не каждая вещь в мире оказывается на вкус, как мясистая сочная белка, понимаешь, лапочка? Если дождь хотя бы на треть луны перестанет лить, и солнце прогреет и подсушит лес, то я обещаю, что покажу тебе всю прелесть этого времени.       Совсем немного времени прошло с тех пор, как солнце, наконец-таки, слегка припекло землю. Но Крылышко не желала выбираться из детской, она сидела, скучающе откидывая от себя залетающие на ветру пламенистые листья. Через широкий вход, лишь по бокам немного прикрытый туго переплетёнными плетями ежевики, проникали, скользя по серому каменному полу, лимонно-позолоченные тонкие лучики. Они хотели схватить беленькую кошечку за лапку, проводить её в ярко-жёлтый мир с рыжими проблесками листьев, ознакомить её со всеми-всеми-всеми чудесами этого сезона, показать удивительный, ни с чем не сравнимый, практически неописуемый воздушный хоровод падающих листьев, проводить к дереву, где собрались многие, вернее, практически все перелётные птицы, чтобы в последний раз в этом году исполнить свою звенящую и журчащую, как ручеёк, трель.       Но Крылышко, отстраняясь от света и подбираясь ближе ко мрачноватому углу пещеры, отказывалась бежать вдаль за лучами. Сами же лучи, обижаясь, ускользали в середину лагеря, а затем, словно фырча и говоря «так тебе и надо!», скрывались под своим большим серовато-беленьким плащом — мягкими объёмистыми облаками. Тогда кошечка выходила, чтобы прокричать им что-то обидное в след. Её слова обычно не долетали до небес, уходя растворяющимся эхом куда-то в самые дебри леса, где их бы никто не услышал, а если и услышала мышка-другая, то и не поняла бы кошачьих говоров.       — Что с тобой? — спросил Крылышкин брат, заскочив в детскую. Вся его серая с белым шерсть была вздыбленная, да ещё и в мелких сучочках и листьях, а глаза горели пожаром веселья и задорности. — В лагере так весело! Пока воители и оруженосцы на охоте или в пограничных патрулях, то можно, никому особо не мешая, повеселиться, повозиться в кучах листочков! Эй, ты меня вообще услышала?       — Не услышала… — прошептала сестра в ответ. Она взглянула на своего брата, а затем и вовсе сменила мимолётный взгляд на внимательный и пристальный. Тот попятился.       Серенький комочек с белыми пятнами не смог устоять от взгляда Крылышка. Она всё сверлила и сверлила его, а он не мог ничего сделать, только лишь зажмуриться и, упав на пол, спрятать голову под лапками. Вскоре, уже совсем не выдержав, котёнок задрожал и расплакался, тихим-тихим шёпотом умоляя сестру больше не смотреть так на него. Но Крылышко совсем его не слушала, в частности потому что не желала прислушиваться, продолжая выжигать бедного своим взглядом.       — Я сделаю всё что хочешь, всё что пожелаешь, только прекрати, я не могу стерпеть этой боли! Она невыносима... — срывая голос, взвыл котёнок. Закашляв, он начал судорожно барабанить по полу и, вытягивая когти на максимум, драть пол ими, чтобы хоть чуть-чуть сбавить испытываемые мучения. — СЛЫШИШЬ?.. — голос погрузился в неистовейший кашель, да такой, что котёнок едва не захлёбывался им.       Беленькая кошечка, опомнившись, резко отвела от котёнка взгляд голубоватого и ярко-жёлтого глаз, отпрянув, словно её сильно ударили, а тот наконец смог более менее отдышаться и придти в норму.       — Ч-что случилось? — испуганно и растерянно пролепетала Крылышко, подходя к брату, чтобы ему помочь. — С-скалистушек?       — Я... — начал он, но внезапно оскалился, как самый злейший и заклятый Крылышкин враг, его загривок распушился, а хвост воинственно взмыл вверх. — Я не знаю, что ты со мной сделала, но знай, слышишь, знай и запомни на всю свою жизнь, я такого уже не забуду... и, непременно, безоговорочно, если ты не выслушала или вдруг выронила из памяти, то я постараюсь припомнить тебе вновь!       — Погоди, я что-то тебе сделала? — Крылышко непонимающе моргнула, но, почувствовав ярость брата, зажмурилась и съёжилась в маленький-маленький комочек белого меха. Что-то случилось... прямо минуту назад... но в голове сплошной, нескончаемый туман, появившийся невесть откуда... да и всё тело болит... нет, не просто болит, оно горит ярким пламенем... столько... всего... и слепящие лучи солнца, видимые даже сквозь зажмуренные веки...       Приоткрыв глаза, Крылышко увидела, что безумно слепило её глазки не солнце, а нечто более... можно сказать, ужасное. Призрачно-белая душа котёнка сменила свой цвет на цвет крови и смерть-ягод, а ненависть подарила душе с каждой минутой всё сильнее разгоравшийся огонь. Понятно, красный цвет — цвет ненависти! И он навсегда закрепился в детской душонке... из-за Крылышка? Но что же она сделала? И почему в голове такой непроглядный горячий туман, который всё заполняет и заполняет сознание, не давая нормально размышлять?..       — А что если я расскажу Извивающейся Змее? А она натравит на тебя... ненависть всех звёзд? — Скалистушек недобро ухмыльнулся во всю пасть. — Тебе не прожить в этом мире дольше шести бренных лун! — и котёнок, у выхода из пещерки мелькнув серебристенькой шкуркой, скрылся из виду Крылышка.       — Я думаю, что Извивающаяся Змея не одобрит цвета твоей души, — вздохнула белая кошка, слизнув со щеки слезинку.       Новая порция жгучей пелены тумана. Она, подобно цунами, нахлынула, жадно поглощая весь разум на своём пути. Казалось, в ушах был даже слышен её плеск, в какой-то момент ставший чересчур громким и нестерпимо глушащим. В попытке встать в глазах резко потемнело, и под волнами мрака исчезло всё: лимонно-рыжие листики, всё ещё держащие обиду на Крылышко робкие лучи золотого солнца, вся детская. Туман в тоже время со мраком поглотил сознание, и, неспособная ничего больше чувствовать, Крылышко упала, будто мёртвая. Будто убитая целым залпом выстрелов. Но выстрелов чего?..