Не случилось

Проеденные щёки, капельки крови, сухие жилки — Тэхён. Мальчик, поцелованный темнотой и монстрами, которые в ней таятся, которые готовы разодрать и съесть. Он тихо и глубоко смеётся, над собой, над глупыми шутками, но не над другими — не по его части. Всё воспринимает как должное и пятится назад при любой возможности. Бежит, спотыкается, падает, разбивается и крошится, и снова по новой. Старается жить по принципу «я мужик, значит всё могу», но этого самого мужика в нём на долю из ста. Он это, конечно, знает, всерьёз не воспринимает и уговаривает себя измениться. Зачем — непонятно. Для родителей, для знакомых, для общества, для Чонгука, для себя только не хочет, потому что не знает, каково это — что-то делать для себя. Не знает, каково это — любить себя, уважать, просыпаться с улыбкой и лёгкостью сразу, так, а не настраиваться минут 20 перед зеркалом в ванной, не давать другим зайти. Не знает, каково это — нормально питаться и не плакать по ночам, где этот самый важный принцип рушится громче, чем если бы все объявили ему войну. Знобящую, горючую и, к счастью, несуществующую. Он ходит в серых толстовках, натягивает очки, стараясь скрыться от мира, в котором кружатся алые снежинки, а затем оседают на лице, превращаясь в месиво. Они, очки, конечно, не спасают, не для этого созданы, зато зрение появляется, и Тэхён может пересчитать рёбра, основываясь на ненависти к себе и своему телу. Глубоко вздохнуть, набрать побольше воздуха в лёгкие и надеяться, что это тот самый последний, долгожданный кислород в исхудалых лёгких, потом выдохнуть и забыть, сказать себе подождать, подумать о тёплом дыхании Чонгука на своей щеке, успокоиться и снова закутаться в плед, спрятав неказистость и угловатость в одном флаконе. В свои 19 с небольшим потерять рвение к жизни и, кажется, больше не найти. Он не сердится из-за этого и на тему «а что если» рассуждать не предпочитает. Быть другим человеком — ни за что. Он даже не знает, что делать со своей жизнью, как управлять чувствами, эмоциями, а тут чужая шкура; спасибо, увольте. Чонгук поймал всех его бабочек в животе, сначала любовался ими, говорил, какие они красивые, потом посадил в стеклянную банку, закрыл, перекрыл Тэхёну способность к существованию, через полгода оторвал им крылышки прямо у старшего на глазах, рассмеялся и обнял. Они всё ещё трепыхаются, какие-то умерли, сдались, оставили. В воспоминаниях Тэхёна есть чёткий момент, как те самые бабочки ползают по его глазам, ресницам и губам, волоча за собой запах парфюма парня из класса, что на два года младше. Белые бабочки спускаются ниже, туда, где сердце, где бьётся сильно и быстро-быстро, впиваются в кожу, залезая под слои тонкой бледной ткани, ударяются о хрупкие кости, но всё равно лезут, расползаясь по заражённому организму. Кусаются, оставляя следы, щекочут и засыпают. Когда Чонгук их вытаскивает, вспарывая Тэхёну живот, они уже совсем не белые. Покрылись желчью, окрасились в угольный, проявили кровавые узоры, а тому всё неймётся. Тэхён встряхивает чёлкой и просит отпустить, но слышит лишь мягкий шёпот на ушко, млеет. Они видятся довольно редко, потому что Тэхён нелюдимый, потому что закончил школу, потому что у Чонгука девушка, и вообще всё это бред полнейший — влюбиться в парня. В парня, у которого внешность такая, словно он сошёл с обложки хоть и дешёвенького, но глянца, у которого талантов хватит на все девять жизней Тэхёна. Невесело. Он, если присмотреться, долго ломал себя, перебарывал и кричал о том, какой идиот, стирал пальцы в пыльцу и ночами выстанывал такое любимое имя, во сне и наяву. Последнее убийственно. Дрочить на порнуху стыдно, а на парня из школы вообще ни в какие ворота не лезет, но у Тэхёна получилось протолкнуться и засунуть гордость куда подальше, туда же, куда и гетеросексуальность. Не то чтобы он никогда не задумывался о том, может ли оказаться геем, но встретиться лицом к лицу с Чонгуком оказалось сродни смерти. Такой, что приливает холодным плавленным сахаром и горечью виски. Он не наделся и не надеется. Смотришь на Чонгука и рядом видишь маленькую худенькую девушку, которая будет громко смеяться и пищать при виде подарков. Не вписывается сюда парень-интроверт, склонный к мизантропии и самоповреждению. Парень, у которого проблемная кожа, замкнутость, книжки, разбросанные по всей комнате, и безразмерные кофты, скрывающие всё то, что так «не стандарт красоты». Тэхён прислушивается ко всему: шагам, музыке, причмокиваниям губами, когда Чонгук о чём-то задумывается, а потом невинно улыбается, сгребая хёна в охапку, ударяя под дых. Тэхён сразу уменьшается вдвое и шипит что-то вроде: «отпусти, мало ли что могут люди подумать». Чонгук серьёзно смотрит, буравит взглядом, грозит пальцем и отвечает такое простое «ну и пусть думают, пусть, может толерантности научатся». Тэ цокает языком и всё-таки выбирается из крепких объятий, оправляется и отпивает свой кофе, густо краснея. Боится, что Чонгук заметит, боится, что спросит, но тот молчит и копается в своём телефоне — отвечает на сообщения. Тэхён уверен и даже знает наверняка, на какие именно сообщения отвечает Чон, потому что нахальная улыбка ползёт по такому родному лицу. — Обнажёнка? — Ты поверишь, если я скажу нет? — Нет. — Ну и всё тогда. Тэхён рассматривает фотографии, которые ему показывает Чонгук, потеет, разглядывает очертания женского тела, грудь, маленькую задницу, плоский живот и до невозможного худенькие ручки и ножки. Покрывается ярким румянцем не потому, что никогда не видел подобного. Потому что Чонгуку нравится, а ему никак. — Она же твоя девушка, зачем ты показываешь мне? — Тебе не нравится? — Нет… В смысле, да, конечно нравится, но ведь она доверяет тебе. — И ещё половине города, — хмыкает младший, откидываясь на спинку мягкого диванчика. Тэхён тупо смотрит, хлопает ресницами и кивает в знак понимания, хотя не понимает ни черта и даже меньше. Думает, как такое возможно — семнадцатилетней пацан перетрахал уже, вероятно, не один десяток, а он девственник со стажем почти в 20 лет. Ему не обидно лишь потому, что он никогда и не думал, что у него всё пойдёт так, как надо. а как надо? Надо закончить школу, встречаться с девушкой, которую любишь, поступить в престижный институт, чтобы за тебя не было стыдно, найти хорошую работу, жениться, родить детей, воспитать их, обеспечить, а уж потом и умирать можно. Ладно, у Чонгука всё равно всё тоже не так, как надо. Любви в любом случае нет. Он называет это «не случилось» и так с каждой девушкой. — В этот раз тоже не случилось? — ухмыляется Тэхён, плохо скрывая тревожно разрывающее чувство. — Ага. Он заходит домой, кидает рюкзак на пол и не вполне ощущает себя живым. Мама спрашивает, как он провёл день, как поживает Чонгук, говорит, что они давно не виделись. Тэхён шепчет, что с удовольствием не видел бы его ещё столько же, и уходит к себе. Оставляет на подушки мокрые следы, давится, зажимает ребро кости между зубов, прокусывая до ярких следов. Шипит, пока раздевается. Его оглушает поцелуй Чонгука с той самой и как сильно он старался не расплакаться прямо там, как лепетал о важных делах, о том, что плохо себя чувствует, как путал слова и в конце концов выбежал, уже не стараясь объяснить. А как тут объяснишь? «Я влюблён в тебя вот уже год, а тебе нравятся девушки»? Тэхён далеко не девушка, хотя без одежды потянул бы на очень плохую. Главная причина ненавидеть себя — Чонгук. Такой идеальный Чонгук, который всегда говорит о том, какой Тэхён неумелый и неказистый. Что из этого можно вывести? Явно не формулу любви. Тэхён разрушенный и взбалмошный, и дело даже не в Чонгуке, и не в том, как сильно он бы хотел оказаться под ним, как сильно он бы хотел, чтобы Чонгук любил его, как сильно… — Тэхён, что-то случилось? Ты в порядке? Медовый приторный голос раздаётся в динамике, а Тэхёну страшно настолько, что руки подрагивают. На них созвездия из алых точек и линий, на них сердце разрывается в бешеном ритме, а там, совсем недалеко, в одном районе с ним, спокойствие, по-детски лучистый взгляд и всё как прежде. — Да, почему ты спрашиваешь? Тэ прикрывает глаза, на ощупь ища пачку сигарет, она завалялась где-то совсем рядом, измялась и прорвалась. Он обещал всем, что бросит, что это так, баловство, детские шалости, и сам не верил. — Ты так вскочил, убежал, что мне было думать, хён? Ты точно в норме? — Я в порядке. Чонгук знает, что его «в порядке» хватает ровно на три минуты, не больше. Потом Тэхён выключит телефон, забудет, кто такой Чонгук на ближайшие несколько если не недель, то дней точно. Как жить, если у твоей жизни маленький мирок с именем Чон Чонгук занимает места больше, чем любой другой? Нельзя научиться заново дышать, если ты не болен. Ему сдавливает горло, пересыхает океан около его босых ног. Он падает на этот безжизненный песок и не чувствует, что сможет разлюбить. Бьётся в истерике и ощущает солёную воду, обжигающую раны. Не может понять, морская она или же просто слёзы, что так долго лились без шанса на остановку. По его костяшкам скатываются струйки крови, смешанные с песчинками. Он раздирает шею, скребёт ногтями по груди в надежде вытащить то, что вросло, и всё же принимает. Принимает в тот момент, когда больше нет сил вытаскивать себя из того дерьма, что вновь и вновь затягивает его, когда слышит «я сейчас приеду, хён». Он бежит и не может остановиться. Дыхание спирает, влага размазывается по лицу и всё, что он может видеть — Чонгук, стоящий на остановке с растерянным лицом. Он падает в его обруч, захлёбывается и стонет от щемящей боли. — Я так ждал тебя.