---

Имри улыбается так, что Манель не может отвести от него взгляд — ярче тель-авивского солнца, прищуривая глаза и показывая белые зубы. Так, словно он любит весь мир, каждого человека на планете, в том числе и тех, с кем ему предстоит встретиться в главном песенном конкурсе Европы. Так, что хочется дотронуться до него, чтобы убедиться в существовании кого-то, способного настолько искренне радоваться жизни. Манель не отказывает себе в этом: кладёт ладонь на плечо Имри с задорным "хэй". Тот оборачивается, и от улыбки, адресованной лично ему, у Манеля захватывает дух. Спустя каких-то десять минут он уже знает, что Имри до безумия любит танцевать, нутеллу и своего кота. А ещё теперь он знает, что объятия Имри жарче пропитанного солнцем весеннего воздуха. Манель чувствует, как горят его щёки, расстёгивает ещё одну пуговицу гавайской рубашки — и понимает, что легче не становится. За обеденным столом их четверо. Натан сыплет шутками, Робин покровительственно усмехается с высоты своей шведской идеальности, а Манель пытается спастись от жары при помощи доверху наполненной вазочки с фруктовым мороженым. Осознание того, что он уже минуту пялится на сидящего напротив Имри, посасывая ложку, приходит только в тот момент, когда Натан пинает его ногой под столом. А Имри, чёрт бы его побрал, смотрит прямо в глаза и снова улыбается. Тянется к нему через весь стол и проводит двумя пальцами по подбородку, убирая липкую фруктовую дорожку. Натан выразительно поигрывает бровями, а усмешка Робина приобретает понимающий оттенок. Манель готов убить их обоих. А поздним вечером Имри танцует для него стриптиз. Манель сидит на низком подоконнике по соседству с двумя пустыми бутылками вина, за его спиной светится разноцветными огнями Тель-Авив. Перебирая струны, он думает, что стриптиз под гитару — это одна из самых странных вещей, которые он когда-либо видел. Здесь был бы куда более уместен саксофон с его томным и тягучим звучанием. Но если позвать сюда молдаван, у которых есть саксофон, то они наверняка устроят сумасшедшую вечеринку, которая в процессе рискует перерасти в чью-либо свадьбу. Манель не может сдержать смешок, живо представив себе эту картину. Но Имри, кажется, ничуть не смущает мало подходящий для стриптиза аккомпанемент. На пол летит облегающая майка, следом за ней отправляются джинсы. Движения Имри плавные и манящие; трудно поверить, что танцевать он учился сам — впрочем, когда он говорил об этом, речь шла не о стриптизе. Пальцы Манеля наугад движутся по ладам, а сам он заворожённо следит за Имри. Потрясающе красивое тело, серёжка-гвоздик в левом ухе, подрагивающие ресницы... Когда Имри нарочито медленно проводит языком по губам и чуть прикусывает нижнюю, Манель ощущает, что надеть свободные шорты этим вечером было отличной идеей. А через десяток бесконечных мгновений Имри оказывается рядом с ним. Упирается одной рукой в стекло, собирая в ладонь горсть оранжевых, жёлтых и белых огней, обжигает дыханием ухо Манеля. Вечерний воздух прохладный, но по всему телу разливается жар. Манель откладывает в сторону гитару — та задевает бутылки, и они напоминают о себе тихим звяканьем — и расстёгивает непослушными пальцами пуговицы рубашки. Однако дышать становится лишь тяжелее — Имри целует его в шею, кусает и тут же зализывает, вызывая едва слышный стон. А после наощупь находит молнию шорт, расстёгивает её и опускается на колени. И тогда Манель окончательно теряет голову. Испанское вино из местного супермаркета, огни ночного Тель-Авива, умелые губы и руки Имри — всё сливается в один бесконечный поток ощущений. Утром Манель спускается на завтрак в одиночестве. Натан и Робин за вчерашним столом допивают свой чай под неторопливую беседу. Он приветствует их и быстро собирает себе пару бутербродов — с утра вполне достаточно. Натан вопросительно вскидывает брови, но Манель ничего не отвечает и уже какую-то минуту спустя стремительно вылетает за двери ресторана. Натан ухмыляется и обменивается взглядом с Робином. Тёмную отметину, выглядывающую из-за воротника рубашки, заметили оба. А Манель мчится по лестнице, отсчитывая пролёты вверх — лифта в этом отеле не дождаться, да и ездит он с черепашьей скоростью. Мчится и улыбается, прижимая к груди пару кусков мягкой, только что из печи булки и последнюю запечатанную банку нутеллы.