Amantes sunt amentes

На севере Европы крайнем, В какой-то маленькой стране, В блаженной деревушке дальней, Стояла церковь на скале. Да то не церковь, а церквушка — Был очень мал её масштаб. И вся ходила деревушка Туда — сто мужиков и баб. И этой маленькой церквушки Святой Отец был господин. Он и старушке, и девчушке Был мил. Пусть сам-то нелюдим, Он в службе той души не чаял, Он паству всю свою любил, И даже ростовщик растаял, Услышав, как тот говорил. Святой Отец писал трактаты О душах, мыслях и телах. Казалось, эти постулаты Ему шептали в небесах. Он был хорош собою внешне, И праведен до самых пят. И сорванец при нем прилежным Вдруг становился средь ребят. Я имени Отца не помню, Да и не нужно здесь оно. Ведь то, что там происходило Происходило так давно… Однажды, лунно-озарённый, Отец писал в ночи трактат. И скрип пера, столь монотонный, И свечки мягкий аромат, Заставили его склониться. И сон пришел над тем столом. И только лишь когда зарница, Отец был стуком пробужден. Гроза стекала с крыши церкви, А ливень в радостном пиру Заставил и луну померкнуть, Как будто в майскую жару. Стук в дверь настойчивей донёсся, Святой Отец поднял свой взгляд. И знаю я, как он отнёсся К вторжению — он был не рад. Святой Отец убрал все свитки, Две лишних свечки погасил, И, оглядев свои пожитки, Ночного гостя пригласил. Закрыл он дверь и усмехнулся, Шутя о том, как месяц бел, Но к свету вдруг гость развернулся — И наш священник оробел. То был совсем младой мальчишка, Лет с дюжину пресёк едва, В руках его — с закладкой книжка, А голос — тонки кружева. Он говорил — «Простите, Падре, Что потревожил ваш покой, Хоть в вашу маленькую лавру Я раньше точно ни ногой. В деревне кровь течёт рекою, Восстания пожар всех взял, И яростной большой толпою Народ всех властных расстрелял. Пришлось бежать мне — я отныне Без матери и без отца. А старший брат в своей гордыне Лицо совсем уж потерял. Отец, я вам не помешаю! С рассветом на восток сбегу, Боюсь я — вдруг меня поймают, И бросят в гневную толпу. Я вас прошу, не выгоняйте Меня в прокляту мщения ночь, Прошу, прошу, приют мне дайте. Я в силах холод превозмочь, Кормить меня совсем не надо, Могу я поработать тут, Лишь только не отдайте стаду. Они меня ведь разорвут!» Отец ему и отвечает, Мальчишку в келью отводя, А сам — дрожит и понимает — Его бы прокляла семья. Тот мальчик… Ангельский ребёнок! Он нежен взглядом, голос — шёлк! Такие мальчики с пелёнок Всех взрослых повергают в шок. Угля из недр цвета кудри, Глаза — ярчайший изумруд. Манеры… Истинно он мудр. А женщины… Они замрут, Увидев издали ту кожу, Услышав издали тот глас. Такая сладостная ноша… Не может он тут быть! Пегас! Эльф, нимфа, ангел, фавн волшебный! Отец готов молить, чтоб спас Он душу, Богом вдохновенный, И чтоб огонь его погас. «Скажи мне, милый мой вошедший, Вопрос есть у меня, иль два, Первичный — в церковь ты не шедший, Иль ты ходил ко мне всегда? Ну, а второй… Скажи мне честно, Себя пред Богом не тая, Тогда найду прелестно место В церквушке только для тебя. Скажи мне имя, дитя божье». И отвечал ему юнец. «Меня звать Христианом. Позже Скажу я вам, кто мой отец.» Была загадка в его фразах, Был светлый Бог в его словах. И просьбы были как приказы, И взмах ресниц — как крыльев взмах. Вот так Христиан смог поселиться В церквушке старой у скалы. Отец не мог не согласиться: Удобней быть не «я», а «мы». Христиан был благодарен чутко, И передумал убегать. Скрывая интеллект за шуткой, Привык он руки целовать Отцу святому и иконам. Молитвы знал он назубок, Он следовал Христа законам, Глаголом сердце Падре жёг. Христиан в церквушку был не шедший, Его фа-зер был атеист. И, проклиная век прошедший, Не знал, что сын-евангелист Найдёт покой и утешение В морях метафор и стихов. Читая про Христа спасенье, Христиан познал душой Любовь. *** Прошла неделя, месяц, лето, Пришёл осенний странник к ним. Деревья в золото одеты, А в погребах уже сто вин. Восстания и отгремели, В деревнях, в городах, в стране… Да все они листвой шумели, Там, где-то вдалеке, во вне. Христиан окреп, чуть выше в росте Он стал. Он помогал Отцу. Ну, а Отец… В своём погосте Молился он. «Господь! К концу Ты приведи мои мучения! В саду моем расцвёл цветок, И дико, страшно мне влечение. Пошли мне сил, чтоб превозмог Моей души то увлечение, Господь! Прошу, не проклинай! Молюсь тебе с его прихода, Своих детей не отвергай, Молюсь с рассвета до захода, Молюсь словами и душой, Прошу, в иной мир до отхода Не позволяй мне грех большой!» Отец себя возненавидел. В молитвах проводил он ночь. И неба света он не видел, Пытаясь душу превозмочь. Христиан… Был восхищён молитвой. В стремленье своего Отца Он видел веры сребролитой, Мечту без края и конца. Он подражал Отцу в смиренье, За ужином молился с ним, И, чувствовав предназначение, Он ощущал себя живым. В лице Марии видел мать он, В лице Иисуса — братец свят… Торговец рыбой: «Сотку на кон! Не приживется средь ребят!». «Не трогай моего мальчишку, Огюст. Он в школу не пойдёт.» «А как тогда возьмёт он книжку?» «Он Библию за день берет.» Угрюмо отвечает Падре. Огюст тем вечером — жене, Жена была до сплетен жадной И слух пошёл по всей толпе. На чудо-мальчика в церквушку Сбредался глянуть весь народ, Как на неведому зверушку! «Отец, скажите, я урод?» «С чего ты взял, мой милый мальчик?» «Они к нам в церковь — словно в цирк…» Христиан глядит — пугливый зайчик, Зевак Отец и выгнал в миг. «Мой милый Христиан, ты знаешь, Чему они удивлены?» «Отец мой, не совсем, скажу вам…» «О, Христиан, они глупы.» «Отец, зачем вы так о пастве? Они не виноваты в том, Что домом выбрали хлеб, пасту… А не тяжёлой книги том.» «Не виноваты? Что ты, разве?» «Они не ценят книги, я Взращён на книгах. Дело в масти Учителей. Да и семья… Но знаю я, как книгу в руки, Заставить взять честной народ!» «Как?» «Все мертвы со скуки, В зевке тут приоткрытый рот, Там засыпающие лица… Всё очень просто, мой отец! „Ну, удиви меня, как спицам Над книгой положить конец.“ „Сначала дать им нужно книгу, Из глупости и пошлоты, В таких они не видят фигу, С такими книгами — на ты. Потом — поэзии немного Попроще… А затем — сложней. Должны мы изо дна берлоги Незнанья выудить людей! А после лирики плаксивой, Мы можем дать романа два… Пусть будет чушь в них просто сивой, Пойдёт ведь людям на ура,.“ „Я вижу тут твой разум быстрый, Но как, мой Христиан, скажи, Как разум рода, что ветвистый, В библейские вопрячь вожжи? ‚Как Библию привлечь к народу?‘ ‚Нет, как народ привлечь к Христу.‘ ‚Отец, религия — как мода, Непостоянна на посту. Сегодня Бога уважают И божество боготворят, А завтра — с прахом пожирают, Не ведая, что те творят.‘ ‚И что же делать, гений духа?‘ ‚Все очень просто. Проще быть, Религия — не потаскуха, Но нужно вниз её спустить. В себе открыл я не столь давно, Таланты к лютне и стихам, Я думаю, что-то, что главно, Я понесу к народу сам. Мелодию воспринять легче, Чем стих иль толстый сказок том, И юный сорванец беспечный С веселой песней вступит в дом.‘ ‚Да, Христиан, ты правда мудр… За что мне Бог тебя принёс?‘ ‚Не знаю. А зачем же пудрой Миледи в церкви пудрят нос?‘ *** Так проходили дни. Однажды, Когда ещё не шёл мороз, Но листья облетели, каждый, К себе Христиан книгу нес. Он песню пел про ночь тихую, Про Бога, Вифлеем, царей, Но книгу нёс он непростую. Поэтому шмыгнул скорей В свою каморку небольшую. И тут же кинулся читать! Но тут Отец к нему заходит. Проведать. Бывает он как мать. ‚Читаешь что, мой малый ангел?‘ ‚Не важно это, Падре мой святой…‘ Святой Отец напрягся. Странно. В секрет мальчишка ни ногой. ‚Покажешь книгу мне, Христа сын?‘ Мальчишка смотрит на отца — И тут же с места — след простыл. А Падре — ловит сорванца! ‚Так что это за книга, мальчик?‘ ‚Я не скажу вам, ха-ха-ха!‘ Мальчишка, лёгкий, словно мячик Играет с Падре — ерунда! Отцу волнительно в душе же, Кто знает, на какую дрянь Нарвался малый его ‚энжел‘, ‚Ну, Падре, телом ты воспрянь!‘ ‚Легко вам говорить, мальчишкам!‘ Какая, видно, благодать: Христиан бежит от Падре с книжкой, А Падре — ну и догонять! Гонялись так они минуту, Уже и две, и полчаса, Как тут… Не очень-то обутый, Христиан упал. Тут небеса Вмешались в дело. И, надутый, Не хочет книгу он отдать. И в бок упёрся сук погнутый… Неловко под Отцом лежать. Отец пытался книгу силой Взять у мальчишки-сорванца. ‚Христиан, отдай её мне, милый…‘ ‚Я буду биться до конца!‘. В забаву это Христиану, И не желал он замечать Как он в своём слепом веселье Отца так начал искушать. Под дубом древним смотрят оба Друг другу в ясные глаза, Отец навис. Колышет робу Под ним Христиан-егоза. Кто знал, что шалость-то невинна Так обернётся для Отца? Ох, как ужасна та картина… Но не раскрою до конца. Отец впервые взял за руки Христиана. Кожа — шёлк. И райско-дьявольские муки Сжигают Падре. Мотылёк Летит над ними, лист спадает С большого дуба у скалы. Душа в Отце живьём сгнивает. ‚Христиан… Ты… Я, мы…‘ ‚Что, Отче лютый? Вы сдаётесь? Могу я книгу прочитать?‘ Смеётся Кристиан. ‚Сдаётесь!‘ ‚Нет, мальчик мой‘. Поцеловать Склонился Падре. Вдруг, тот ангел, Опережая мысли все Целует в губы, тихо, сладко, Как будто ландыш по весне, Что зацветает из-под снега И холоду несёт конец, Как будто утренняя нега, Как будто то — принцесс венец. Целуют так всего раз в жизни, Целуют так лишь по любви, Такой и искренней, и чистой, Что расцветает дух внутри. Христиан, открыто и беспечно Отца грешного целовал, Момент — как Рай, но только вечный. Свет крыльев ангела сиял В душе, в глазах, в касаниях пальцев, И в искренней такой любви, Что дух любого из страдальцев Она в секунду исцелит. И сладко, томно, нежно духу, И пусть проклянет их Господь, И пусть их разорвёт наука, Любовь не смогут размолоть. Но нет спасения. Страх закрался В гнилую душу Падре. Тот В сию минуту и поднялся Со взглядом — словно эшафот Перед собой увидел в шаге. Безумных мыслей хоровод… И в бесконечно хладном мраке, Отцу кричал Господь: ‚Урод! Мерзавец, тварь, гнилая псина! Когтями растерзают плоть Твою! Сготовлена могила! Не смог себя перебороть, Ты хуже Лота, что Содому Покорно отдал дочерей. Но даже Лот к своему дому Двух ангелов — взамен людей. А кто сейчас ты? Ты ничтожен! И никогда не примет Ад Твой дух. О, да, и не поможет Тебе молитва. Не отдашь назад Ты Дьяволу грех душегубства. Ты сгинешь, сгинешь ты во тьме! Ты — грех и образец ублюдства. И не молись ты больше мне!‘ ‚Отец? Отец, я что-то сделал?‘ Отец уже закрыл лицо Ладонями. Христиана предал. И разливается свинцом По сердцу мысль. ‚Ты греховен.‘ ‚Греховен я, греховен я! Христиан! В твоем грехе виновен, Прости меня, прости меня!‘ И с диким криком материнским, Когда дитя мертво уже, Отец, что был Христиану близким, Бросается к большой скале. Скала стоит ещё над морем. Там и сейчас шуршит волна. И, упивавшегося горем, Она и приняла Отца. Паденье быстро. Мимолетно Мгновенье смерти. Грех погиб в волне. Но, чу! Сейчас там беззаботно Летают птицы в тишине. На севере Европы крайнем, В какой-то маленькой стране, В блаженной деревушке дальней, Стояла церковь на скале. Да то не церковь, а церквушка — Был очень мал её масштаб. И вся ходила деревушка Туда — сто мужиков и баб…