Атлас огнестрельных ранений

      6:11       Солнце еще не встало. В комнате темно, и я вижу только черные очертания предметов вокруг. Я только угадываю, что, наверное, вот то пугающее пятно посреди комнаты – это что-то из нашей одежды, которую мы вчера срывали как оголодавшие хищники. Даже не могу сосчитать, сколько раз это случилось с нами за ночь. Мы буквально не отлипали друг от друга ни на секунду, наслаждаясь, наконец, тем, чего оба желали так давно и страстно.       Мобильный, ярко разливающий свет по комнате, угрожает разбудить сопящего белокурого ангелка, лежащего у меня под боком. Я быстро смотрю на время и тут же роняю телефон себе на грудь экраном вниз, потому что количество пропущенных вызовов буквально смывает меня волной. Я улыбаюсь, представляя, как мама переживала и пыталась до меня дозвониться. Я знаю, что веду себя как бессовестная скотина, снова доводя ее до белого каления. Но как приятно осознавать, что обо мне заботятся! Что мама воистину вернулась, и это снова та самая заботливая мама, которую я всегда знал и любил. Не та женщина, которая ненавидела все вокруг, как только возвращалась домой. И я от всей души постараюсь сделать так, чтобы этого не повторилось. Но сейчас она должна понять меня. Мне было некогда звонить маме и объясняться, а после так же некогда было отвечать на ее звонки. Потому что я прислушался к ее совету, и сделал то, что говорит мне сердце.       От тишины в ушах, кажется, даже слышно, как в голове ворочаются мысли. Воздух в комнате теплый, словно он густой, как кисель, потому что мне тяжело дышать. С каждым вздохом мне все больше не хватает кислорода. Я не могу нормально функционировать, когда нахожусь рядом с Исаком. Все смешано в голове, словно каша, стоящая на плите, становится все горячее и горячее от огня, доводящего ее до кипения. Так и Исак влияет на меня, своим огнем расплавляя стальные цепи моих внутренних монстров, высвобождает их из темницы моего разума, откуда они, становясь все злее и сильнее, в скором времени выберутся и полностью завладеют мною.       Сейчас все так хорошо: Исак рядом, мы вместе, и, кажется, так будет всегда, но внутри меня все дрожит, и не могу насладиться счастьем. Я не признался, и вчера мы зашли дальше, чем нужно было. Слишком далеко. Но это было прекрасно. Это был лучший, самый желанный и насыщенный «разговор» в моей жизни. Я не жалею о случившемся, наоборот, я окрылен. Чувствую себя, будто бы всегда знал, что так должно быть. Что сегодня, в этот месяц, день и час я и должен был лежать здесь, с Исаком, и сходить с ума, понимая, как много я к нему чувствую. Но теперь я снова потерял свою решительность. Растерял еще вчера, в ту минуту, когда Исак плюнул на все и поцеловал меня, и я поддался этому чувству. Наверное, он чувствовал то же, что и я в ту ночь в бассейне: если не сделать сейчас, то уже никогда. А я так не был уверен насчет своих объяснений. И вот, каков итог? Я смотрю на Исака, и понимаю, что теперь с новой силой боюсь рассказать о своей болезни, что мои монстры все ближе и ближе. И что теперь потерять его для меня подобно смерти.       Я смотрю на Исака, и, хоть и плохо его вижу в темноте, меня все равно уносит от его близости. Он так прекрасен и спокоен, словно античная скульптура, шедевр искусства, который я раньше видел только на картинках, а теперь увидел собственными глазами. Средним и указательным пальцами я медленно «иду» по матрасу кровати к его руке, но замираю в нескольких миллиметрах, не в состоянии слегка прикоснуться подушечкой пальца его молочной кожи, и нарушить его сладкий сон. Я не могу спать, и хочу разбудить всех вокруг, бить в барабан, только чтобы не слышать эту тишину, но нарушить покой Исака я не дам никому. Я – страж, отныне охраняющий его сны. Исак доверился мне и открылся, предстал передо мною таким, какой он есть на самом деле. А я не могу. Мысли заполняют меня изнутри, давят на стенки черепа, словно пытаются раздвинуть его и высвободить все то ненормальное, что скапливается в моей голове, как конденсат от дыхания моих разъяренных монстров.       Нет. Нет-нет-нет. Только не это. Не сейчас.       Холодный пол под босыми ногами бодрит, но не достаточно. Я поднимаю первую попавшуюся вещь с пола и в спортивных штанах Исака беззвучно скрываюсь за дверью, попадая в еще большую темень, чем в комнате. Еще не проснулся ни единый житель общежития. Суббота, почти семь утра. Конечно, какой дурак, кроме меня, встанет в такую рань в выходной день? Я едва не роняю телефон на пол, когда, пройдя длинный коридор, запираюсь в ванной и безысходно кладу лоб на дверь. Это словно день сурка: снова у Исака дома после проведенной вместе ночи, снова я несу в себе тайны и боюсь открыть все карты, чтобы ничего не разрушить. Снова схожу с ума от одного и того же сна, и это выворачивает меня наизнанку. Звери просыпаются, или же нет, они уже проснулись, вылезают из своих жутких нор, а я отчаянно пытаюсь затолкать их обратно, заблокировать все выходы и заставить их молчать как можно дольше. Все, что нужно делать – это оставаться сосредоточенным. Только сильные смогут продолжить свой путь.       Я чищу зубы щеткой Исака, а после иду в душ, где зависаю минут на двадцать, как статуя, под потоком прохладной воды. Все ощущается слишком остро: я почти чувствую, как каждая капелька ударяется о мою кожу, отскакивая, разделяется еще на несколько крошечных брызг, которые прозрачным фейерверком рассыпаются вокруг, словно хрустальные молоточки по ксилофону, играют симфонию тайны, любви и страха. Если захотеть, это, правда, можно услышать. Я бы стоял в душе целую вечность, ожидая, пока мои мысли встанут на место, но этого не происходит. Либо происходит слишком медленно, поэтому я все-таки выхожу из душа, обмотавшись полотенцем с пометкой «Исак», и привожу мокрые и растрепанные волосы в порядок. Тело покрылось мурашками, но я не чувствую холода. Быстро промокнув тело полотенцем, я натягиваю трусы и белую футболку – ту самую первую попавшуюся вещь, которую я успел подцепить в темноте – и понимаю, что это не моя футболка. Приятный запах исходит от нее. Запах Исака. Пускай он совсем рядом, в соседней комнате, а я уже соскучился. Берусь за воротник, оттягиваю его и вдыхаю этот прекрасный аромат, и вспоминаю, что прошлую футболку, точно так же одолжив, я так и не вернул. Но сейчас все совсем по-другому. Я не сбегу, оставив дураций рисунок. Что бы ни случилось, я останусь и буду с ним, потому что обратного пути уже нет. Я вошел в этот лабиринт и буду стараться найти выход, где, пройдя все трудности, наконец перестану бояться самого себя.       Телефон, лежащий на стиральной машинке, как-то незаметно оказывается у меня в руках, и я уже набираю номер. На том конце тут же берут трубку с разъяренным вздохом: - Не волнуйся, все в порядке, - начинаю я, пытаясь прервать гневную тираду мамы. – Я у Исака.       Мама по ту сторону трубки орет так, что способна разбудить весь дом и оглушить меня. Я делаю звук тише. Она совсем не похожа на сонного человека. Или же она не спала всю ночь?.. - Ты мог предупредить? Я места себе не находила! - Прости, так получилось, - почти шепотом говорю ей, опираясь поясницей на раковину. - Ты в порядке? – после небольшой паузы мама говорит уже совсем спокойно. - Наверное… - неуверенно бормочу и оборачиваюсь к зеркалу, чтобы еще раз взглянуть на себя. - То есть да, да, мам, - уверенно поправляюсь и смотрю на свою немного перепуганную физиономию. – Все хорошо. И пока я домой не собираюсь. - В смысле? - Мама, я счастлив, - говорю со вздохом и улыбкой. – И домой не приду. - Ты не боишься, что… - Мам, я разберусь, - перебиваю ее успокаивающим голосом. – Правда. Если что, я знаю твой номер и дорогу домой. Все будет хорошо, обещаю. - Ладно, - сдается мама. – Только не пропадай сильно, договорились? - Да, мам. - И не сильно теряй голову, - мама смеется, и я почти вижу, как она подмигивает. - Хорошо, мам. Пока, - сладко отвечаю ей, и наконец, кладу трубку, как вдруг понимаю, что жар внутри только усиливается, и звери уже раскачивают петли своих цепей. - Все в порядке, да? – говорю своему отражению в зеркале, в сотый раз поправляя непослушную кудряшку, спадающую на лоб. – Ты сможешь держать себя в руках, правда?       Я киваю сам себе, и, проводя взглядом свое отражение в зеркале, выхожу из ванной комнаты. И в глубине души прекрасно понимаю, что у меня ничего не получится.       Мне нужно чем-нибудь заняться, пока город лениво потягивается и покидает свои постели. Пока солнце все еще дремлет за горизонтом, не спеша появляться и радовать нас своим светом. Я не могу сидеть, сложа руки и ждать, когда монстры во мне требуют движения. Я чувствую себя, как будто под наркотой: нужно двигаться быстрее, делать хоть что-нибудь, лишь бы мысли во мне, как стая кричащих ворон, не носились и не сыпали свои угольно-черные перья. Нужно сделать что-нибудь, чтобы удивить Исака, показать, как сильно я им дорожу, и дверь на кухню, попавшаяся на моем пути, отвечает на все мои вопросы. А демоны обдают мою душу пламенем, и только подталкивают к действию. Они еще слабые, но справляться с ними мне все равно сложно, тем более, когда только их идеи управляют разумом.       11:11       Без разницы, чье имя на полочке с продуктами. Я выгреб всю еду из всех шкафчиков, ведь на полочке Исака оказалась только пыль и пачка заканчивающихся макарон. Я люблю готовить, или не я, а мои демоны – без разницы. Но это напоминает мне момент, когда, еще летом, я накупил кучу тех самых разных специй, потому что им вдруг захотелось поиграть в повара. Нура и Эскиль крутятся рядом уже минут двадцать, и оба, словно завороженные, даже время от времени теряют дар речи, наблюдая за мной. Мне смешно от такого внимания, но их тоже можно понять: они не ожидали увидеть сегодня утром незнакомца, который искусно хозяйничает на их кухне, бесцеремонно используя чужие продукты. Право, я и сам не ожидал, что так будет. Да и кто, собственно говоря, вообще предполагал такое развитие событий? Этим и прекрасна жизнь – никогда не знаешь, что будет дальше, но это меня и пугает. Вбив себе в голову, что человек является режиссером своей жизни, я каждый раз понимаю, что предугадать, что случится в сценарии невозможно, потому что жизнь состоит из опрометчивых действий и поступков наполняющих ее людей.       Нура громко смеется практически после каждой моей реплики, и Эскиль ее подхватывает своим немного женственным хохотом. Исаку повезло с соседями – они кажутся славными, и даже ничего не сказали на то, что я использую их продукты – наоборот, дали пару дельных советов, объяснив, что где лежит, и как пользоваться их немного сбрендившей микроволновкой. - Я наготовил так много, поэтому…предлагаю позавтракать всем вместе, - говорю, переворачивая омлет на сковородке. – Ведь вы позволили взять все эти продукты. - Да что ты, бери, что хочешь, - Эскиль улыбается как мартовский кот, теребя пояс от своего восточного халата, и попивает свой напиток из стакана. - Не стоит благодарности за такие пустяки, - сладким голоском поддакивает Нура, накручивая белокурые волосы на палец. - Тогда это моя благодарность за то, что вы позволили воспользоваться вашим душем. - Ты пользовался нашим душем? – удивляется Эскиль. - Да, я был в душе. - Правда? Там средства для волос не мои, - начинает немного взволнованно он, будто боится показаться слишком зацикленным на заботе о своей внешности. – Точнее, не все мои. Но ты всегда можешь брать мой шампунь.       Между прочим, я для себя отмечаю, что Эскиль, действительно, очень милый, как и говорила Эмма. Пускай она тогда грубо обобщила, что все геи милые, но Эскиль и правда кажется образцом гостеприимства. - Привет! - вдруг радостно вскрикивает Эскиль, и я, оторвав взгляд от сковороды с омлетом, замечаю у холодильника замершую в изумлении фигуру Исака. Он стоит в штанах и футболке с принтом Симпсонов, и даже озадаченно открыл рот, наблюдая за утренней картиной на кухне. - Доброе утро! – я бросаю лопатку и подскакиваю к Исаку, чмокая его в губы, и нежно убираю пальцем соринку с его щеки. – Я приготовил для нас завтрак. Надеюсь, ты голодный, потому что я приготовил много еды, - возвращаюсь обратно к плите, а в висках стучит «Черт-черт-черт, ты ведешь себя странно!». Я начинаю нервно отдирать приставший кусок омлета от сковородки, когда Нура прокашливается: - Не должны ли мы переодеться? – я бросаю быстрый, но внимательный взгляд на Исака, который все еще не отошел от шока. Что его так удивило? Я у плиты или я в целом? Неужели он заметил, что со мной что-то не так? Нет, я себе накручиваю. Он не должен заметить, он не заметит, он ни за что не заметит. – Чтобы… - Нура медлит. – Не должны ли мы пойти на йогу…? - О… Вы занимаетесь йогой? – встреваю я. - Не занимаемся, - отвечает Эскиль. - Да? Занимаемся! – девушка весело сообщает это ему, а балбес Эскиль никак не может понять, что Нура просто ищет повод, чтобы вытолкать его из кухни и оставить нас с Исаком, наконец-таки, наедине. - Ах да, эта йога! Да! – наконец-таки соображает Эскиль и картинно начинает оправдываться. – Я и забыл, что мы сейчас собираемся на йогу. Мы собираемся на водную йогу. - Водную йогу? – удивляюсь я, одной рукой помешивая еду. И замечаю, как эти двое, с глазами-сердечками уставились на меня.       Ох, водная йога… И почему у меня перед глазами сразу появились картинки нашего первого поцелуя с Исаком в бассейне? - Да, в ванной Бишлет. Так что мы должны… - Так что мы уходим, - подытоживает Нура. - Можешь взять кайенский перец в морозилке, - вразвалочку направляясь к выходу, говорит парень. – Точнее, я хотел сказать, в шкафу. В холодильнике… - гундосит неразборчиво Эскиль, никак не собираясь уходить. – Так что…пока! – он улыбается мне во все тридцать два зуба, а Нура выглядывает у него из-за плеча, своим высоким голосом крича «Пока». – Ой, прости… - Эскиль случайно задевает рукой замершего Исака, и кокетливо улыбается, глядя на меня. Мне кажется, или это он так флиртует? – Привет, то есть пока, - последнее, что он успевает бросить, когда Нура, чуть ли не силой, утаскивает Эскиля за руку из кухни. - Я не знал, что ты любишь, поэтому…приготовил все! – говорю, когда Исак подходит ближе и опирается на стойку с раковиной. Я набираю на лопатку немного омлета, и в голове моей, словно в альбоме с фотографиями, листаются фрагменты фильма, который я знаю еще с детства, но, среди кучи этого неразборчивого хлама в голове, не могу сообразить, по какому сценарию сейчас играю. – Какой фильм? - Фильм? – Исак сдвигает брови.       Я дую на омлет на лопатке и подношу ее ко рту Исака: - Попробуй, - Исак, словно маленький ребенок, послушно открывает рот и забирает губами кусочек яйца. - Вкусно? – я вижу, как Исак кивает в ответ, и расплываюсь от счастливой улыбки. Закинув в рот остатки омлета, которые не сумел захватить губами Исак, я подхожу обратно к плите и с деловым видом продолжаю готовить. – Секрет в ложке сметаны.       Неловкое молчание виснет в воздухе. Я стою к Исаку спиной, и даже так чувствую его нервное напряжение. В чем дело? Кажется, Исак в шоке, что я готовлю. Честно говоря, я немного тоже. Но он явно молчит из-за чего-то другого. Неужели что-то заподозрил? Звери внутри меня шипят и кусаются, пытаются вырваться, но я собираю силы в кулак и пытаюсь не придавать этому значения. - Когда я проснулся, я… - в его голосе слышен страх. – Я подумал, что ты ушел.       Черт, что я наделал? Из-за моей трусости Исак теперь думает, что я снова сбегу от него. - Эй, - я подхожу к Исаку и нежно беру его за руку. – Я был здесь. Готовил, - легкое прикосновение носом к носу – и по моему телу снова пробегает стадо мурашек. – И болтал с твоими друзьями.       На плите подгорает еда, поэтому мне приходится отпустить Исака и вернуться к готовке. - Соня знает, где ты?.. - робко спрашивает парень, и в каждой букве его реплики чувствуется надежда на то, что я отвечу, что с Соней все кончено. - К черту Соню, мы больше не вместе, - резко отвечаю, и в груди все пылает от, откуда ни возьмись, появившейся злости. На Соню, на моих демонов, на самого себя. - В последний раз, когда ты ночевал здесь и сказал, что все кончено, ты целовался с ней спустя два дня, - продолжает Исак, и я замечаю, что слова даются ему с трудом, будто бы он их боится. Мне словно дают пощечину: он видел, как я целовался с Соней? Тогда, на вечеринке у Эммы?.. – Мне… мне нелегко просто забить на нее, Эвен.       Хорошо, что я стою к Исаку спиной, и он не видит, как во мне все напрягается от волнения. Так я могу скрыть от него все то, что происходит у меня внутри. Как мои звери перетягивают канаты, решая, кто в этот раз взойдет на престол, и будет править моим внутренним миром. - Да, но ты должен знать ситуацию с Соней: она все контролирует, - я нервно берусь трясти специи в сковороду с омлетом. – Иногда мне кажется, что она знает меня лучше, чем я сам. Потому что… все, что она говорит, в конечном итоге оказывается правдой, и это так достало. – Я так хочу взглянуть Исаку в глаза, сказать ему, что на самом деле происходит, но я не могу. От одной только мысли об этом меня парализует, и я даже не могу сделать и шагу навстречу правде и откровению. Я опустошенно гляжу на одну из конфорок, а руки сами продолжают рефлекторно сооружать завтрак. – Мне кажется, что…она не может чувствовать то, что я чувствую или думаю по тому или иному вопросу. Согласен?       Я наконец-таки оборачиваюсь и серьезно смотрю Исаку прямо в глаза, ища там надежду на его понимание. Разные мысли скачут, словно блохи, а я гоняюсь за ними и никак не могу их раздавить.       Соня всегда была права. Во всем. Она, словно ясновидящая, знала наперед, что будет, если я скажу или сделаю то или иное. Она всегда останавливала меня и пыталась уберечь, но сейчас ее нет, и больше уже не будет. Я должен сам научиться жить своей жизнью, сам дрессировать своих монстров.       Исак кивает: - Только ты можешь чувствовать то, что ты чувствуешь.       Два шага к нему навстречу, и мы снова так невыносимо близко, что хочется схватить Исака, посадить на столешницу и целоваться, пока губы совсем не сотрутся. Наши лбы и носы соприкасаются, и это дарит неописуемую нежность, которая разливается по телу теплыми ручейками. Я хочу сказать Исаку так много, чтобы он понял, сколько невероятных чувств я к нему испытываю, и одновременно понимаю, что никакое примитивное признание в любви не способно перенести всю суть той бури эмоций, что провоцирует он, как только я вижу его нефритовые глаза. - И я не испытывал таких чувств никогда в жизни, - говорю, изучая расфокусированный взгляд Исака, и сердце мое разрывается от желания продлить этот момент как можно дольше.       Я признаюсь в своих чувствах особенным способом. То, что я не говорю напрямую или рисую, значит для меня гораздо больше, чем простое «я тебя люблю». Эти три слова может сказать кто угодно и в какой угодно ситуации, даже если чувства не идут от чистого сердца. В двадцать первом веке признание в любви – некогда священные слова – стало простым клише, которые используют в любых ситуациях. Поэтому я не люблю это устойчивое выражение. Что значит «я тебя люблю»? Мне сложно этому дать четкое понятие, и я говорю это так, как считаю нужным. Потому что это то, что действительно важно. Я никогда в жизни не чувствовал себя таким живым и настоящим, как рядом с Исаком. - Я тоже, - шепотом произносит тот, и тысячи маленьких фейерверков, как брызги миллиарда лопающихся пузырьков шампанского, разрываются по всему телу. Я ему верю. Я знаю, что он не лжет. Наши губы смыкаются, и я чувствую, как Исак буквально тает в моих руках. Мои монстры выпускают свои острые когти, шатают струны моей души, но к черту их. К черту все, когда мы вместе. Его губы так сладки – я готов целовать их всю жизнь.       Мне так хорошо, что я будто далеко отсюда, не в обычном доме посреди многолюдного города, и в голове даже играет музыка, которую, кажется, слышу только я, однако она, звук за звуком опускает меня с небес на землю и заставляет по-настоящему прислушаться. На кухне тихо играет радио, и новости, монотонно бубнящие добрых полчаса или около того, неожиданно сменяются знакомой заводной песней. - Эта песня? – я вскидываю брови и немного отстраняюсь от летающего в облаках Исака, оставляя его второй раз за утро в молчаливом недоумении. - А?       Я подхожу к радиоприемнику и делаю громче: - Габриэлла? – кокетливо говорю и начинаю двигаться в такт песне. - Прикалываешься? - Нет, - трясу головой и медленно в танце подхожу вплотную к Исаку, который все еще сохраняет обалдевшее выражение лица, будто пытается понять, серьезно я или дурачусь. Не понимаю, что его так удивляет? Может быть, действительно сейчас все выглядит странно, но я не замечаю, потому что та невидимая сила внутри все движет меня, не давая задуматься о своих поступках. Моим монстрам это нравится, они любят удивлять, и не всегда в приятном виде. - Боже, это же хэштег, – раздосадовано, но со смешинками в голосе, говорит парень. – Какого хрена? - В смысле? - Когда ты нашел мужчину своей мечты, а ему нравится Габриэлла, – объясняется Исак, и после его слов улыбка и радостное возбуждение одолевают мною. - Я мужчина твоей мечты? - игриво спрашиваю, а от улыбки уже болят щеки. Но Исак с немного обескураженным видом молчит и не собирается отвечать. – Или…? – я шуточно оборачиваюсь, ища какого-то другого «мужчину мечты» на кухне. – Это ты обо мне говоришь? Я мужчина твоей мечты? – не унимаюсь, а Исак хихикает и закатывает глаза: - Это такой мэм, ты же знаешь!       Какая же все-таки маленькая вредина юный похититель моего сердца! - Нет! Ты сказал, что я мужчина твоей мечты! – стою на своем и целую Исака в губы, и чувствую, как он едва сдерживает смех. Мы снова соприкасаемся лбами, и я дарю ему эскимосский поцелуй, уже ставший нашей личной фишкой. А песня все играет, Габриэлла поет, окутывая и заводя:

«Ты сводишь меня с ума»

– Скажи это снова, – я прошу его тихо, глубоким низким голосом, а тело мое, от кипящей внутри радости, непроизвольно, под властью первых проснувшихся зверей, продолжает двигаться под музыку.

«Ничто теперь не успокоит меня»

- Ты мужчина моей мечты, - хрипловатый шепот ударяет по нервным окончаниям не хуже разряда молнии, и все бабочки в животе, и без того, машущие своими крыльями как ошалевшие, ускоряют свой ритм.

«Ты заставляешь все взрываться и кипеть, Нет никого другого, с кем бы я предпочел это сделать»

      Он сказал это, и я не верю своим ушам. Он сказал это так тихо и с таким чувством, что от любви к Исаку у меня едва не срывает крышу. Его шепот пробрался в самый центр мозга, а после забился глубоко в сердце, даря невероятные эмоции от этой сумасшедшей любви. Эта фраза переполняет меня волшебством, потому что я чувствую, как между нами крепчает нечто общее, что можем понять или почувствовать только мы с Исаком. И я настолько хочу запомнить эти чувства и момент, что даже ревную его слова к стенам, полу, кухонному оборудованию – ко всему, что присутствовало рядом, кроме меня. Я не собственник и никогда им не был, но Исак – это мое все, и я жаден до каждого его вздоха.       Я страстно впиваюсь в его губы, а Исак кладет руку мне на затылок, прижимая меня теснее к себе. И я так счастлив, что не могу спокойно стоять на месте. Песня играет на всю кухню, и она заводит мой нездоровый разум, заставляя танцевать, и я пытаюсь увлечь Исака за собой, но тот, отшучиваясь, упирается и постоянно закатывает глаза, что только еще больше заставляет меня хотеть его растормошить. А когда, в танце, я начинаю еще и тихонько подпевать, я понимаю, что во мне происходит что-то совсем неладное, но руки Исака на моей шее и губы, умоляющие о поцелуе, снова заставляют меня сосредоточиться только на нем одном, и делают все остальное ерундовым и бессмысленным.