Методы безумия

      Вальридер идет по трупам ногами Милы Апшер, хотя сама она едва ли видит что-то сквозь черный туман, застилающий глаза. Несколько пуль неприятно щекочат легкие и желудок — о, особенно последний, как будто злобный доктор успел зашить ей пару тараканов в живот, — и это на самом деле странно: вот так спокойно осознавать, что ты — живой мертвец. Без двух пальцев — как раны еще не загноились? — со сломанной ногой, потеряв столько крови… Не должно ли ей быть страшно? Пуля давит и колет изнутри ребро. Не положено ли ей сойти с ума от боли? Четыре пальца чешут щеку, четыре, а не пять. Она уже свихнулась, да?       На кушетке в индивидуальном медицинском блоке доктора Рудольфа Вернике лежит единственный живой человек во всей Маунт-Мэссив. Единственный, потому что пациент, а не спецназовец, сочувствия к которым ни Апшер, ни Вальридер не испытывают. Единственный, потому что другой пациент был в состоянии уехать. Единственный. Потому что она сама мертва.       Мила отчужденно тычет средним пальцем в пулевое отверстие в груди — она бы рада использовать указательный, но он остался у больного ублюдка Трагера. На миг накатывает воспоминание — тело доктора зажимает дверцей лифта, зажимает, сжимает, треск, кровь, кровь везде, он обмякает, кровавая пена из рта, он замолкает, он мертв! — и она мрачно улыбается, глядя на оставшиеся восемь пальцев. Видок, как будто вырвалась из самого ада. Сколько ребер у нее сломано? Мила помнит, как вытаскивала осколки из собственного скальпа. Мог ли Вальридер излечить эти раны? Но почему тогда не забрал все — или по чуду за раз?       На мужчину на кушетке, похоже, это правило тоже распространяется, раз он так сильно не спешит приходить в сознание. Журналистка склоняет голову на бок и откидывается на спинку залитого кровью инвалидного кресла. Странный пациент. Выглядит слишком старомодным; ходит в самопальном костюме из смирительных рубашек. Может, был портным? Билли согласился на эксперимент добровольно; кто знает, не последовал ли он его примеру? Лицо такое, словно теркой для сыра прошлись. Убить его было бы проявлением милосердия.       Она сидит и смотрит на него не потому, что делать нечего, — ей делать незачем. Все, имевшие отношение к незаконным опытам в Маунт-Мэссив мертвы; сама она, объятая темной аурой, податься никуда не сможет: по ней опять откроют огонь, опять взревет Вальридер, опять будут кровь и трупы. Чего ради ей существовать? В чем смысл стараться делать что-либо? Она — живой мертвец. У которого, к тому же, не только полного набора пальцев — даже предназначения не осталось.       Бессмертный дух бесплотным, но при этом теплым огнем окутывает ее, как одеялом, и Апшер улыбается уголками пересохших губ, представляя, что лежит лицом на пузе одной из соседских собак. На мягком, пушистом, пахнущим ромашковым шампунем от блох и тем дрянным кормом, который они вечно разбрасывали ей под дверью. Журналистка хмыкает, вспоминая свободную жизнь всего в паре дней до этого кошмара, но ее улыбка быстро увядает. Бессмысленно. Ей не к чему возвращаться. Ей незачем возвращаться. Ее исчезновение заметит разве что курьер, когда не получит привычный заказ в четверг. Звонок около шести вечера, пицца «Маргарита» и салат, доставка на дом. Хорошую же она жизнь провела, если ее ценность равняется пятнадцати долларам в неделю.       Бессмысленно.       Мужчина дергает пальцем, но Мила уже не обращает на это внимания — его дыхание не изменилось, его глаза закрыты, его сердцебиение в норме, если верить аппаратам поддержания жизни. Даже не стонет. Она бы и не заметила его в спортзале, не шепчи он что-то у нее над головой. Такой здоровый амбал — без помощи Вальридера она бы его и не сдвинула с арматуры — и звал, так тихо звал кого-то, что кусок мускулов с левой стороны ее груди дрогнул и забился иначе, не так, как прежде, — то ли из жалости, то ли из искренне женского сочувствия.       Он вновь дергает пальцем и двигает ногой. Занятно. Апшер удивленно моргает, смахивая с глаз пелену воспоминаний и философской мишуры, и дергает за контроллер, подъезжая ближе.       Пациент морщится, поворачивает головой в одну сторону, в обратную; ему сводит нервным тиком правый глаз, а потом и всю здоровую сторону лица. Мила впервые за долгое время тянется к камере, привычным щелчком выключая режим ночного видения; ей интересно, ей правда интересно, оживет он или нет. Мужчина открывает глаза; камера ловит его мутный, расфокусированный взгляд и налитые кровью белки. Он расцепляет слипшиеся губы; у Апшер дыхание перехватывает в горле.       — Дорогая… — счастливо выдыхает мужчина и расплывается в улыбке. — Ты осталась со мной.

***

      — Как же мне тебя называть, друг? — задумчиво смотрит на мужчину с инвалидного кресла Мила, постукивая единственным указательным пальцем по лбу. Пациент, уже абсолютно точно живой, но даже и близко не здоровый в любом плане, картинно удивляется ее вопросу, прикрывая рот ладонью.       — О… — выдыхает он. — Я не представился, — он хихикает своим низким, хриплым голосом, и Апшер даже сквозь свою апатию вынуждена признать, что ей нравится этот смех. Мужчина глупо улыбается и разводит руками. — Эдди, дурачок, даже свою голову бы забыл, не будь она на шее! — он поправляет галстук-бабочку на шее и шутливо кланяется ей, что с высоты его роста даже наклоном назвать нельзя. — Эдди Глускин. Твой… Навеки.       Журналистка хмыкает и даже неловко улыбается. Кого ей только в мужья не предлагали, но чтобы больного амбала с психическим расстройством и красными волдырями на половину лица… Она кладет подбородок на кулак и склоняет голову, рассматривая швы на его жилете.       — Почему ты здесь, Эдди? — спрашивает она, держа включенную камеру на коленях. Мужчина мечтательно расплывается в улыбке.       — Найти свою прекрасную невесту, — отвечает он, пожимая плечами. — И я… — он неожиданно протягивает руку и гладит Милу по щеке. Его ладонь сухая, грязная и очень горячая. — Ее нашел. Это была любовь с первого взгляда. Ты… — шепчет он, сминая пальцами ее короткие, и без того взлохмаченные волосы. — Изменишь меня. К лучшему. Я словно очнулся ото сна.       — А что было в том сне? — спрашивает она, оставаясь спокойной, но не отпуская далеко Вальридера — мало ли что может учудить этот Глускин. Лицо Эдди искажает гримаса боли и муки; он с силой сдавливает щеки Апшер, прижимаясь губами к ее лбу.       — Машины, — отчаянно шепчет он, прикрывая глаза. — Трубки. Боль. Боль! Но это все в прошлом, дорогая, — мужчина опускается на одно колено, обнимает ее и обводит пальцами скулу. Мила хмыкает. А романтики этому пациенту не занимать. — Давай поженимся, — предлагает он, смотря на нее безумными глазами. — Заведем детей. У нас будет чудесная семья!       Апшер осаждает его, несильно надавливая ладонью на грудь. Гладя пациента по зализанным черным волосам, она стирает засохшую кровь с его головы и мягко спрашивает:       — Но ты ведь помнишь, верно?       Глускин отворачивается от нее, и журналистка, тяжело вздохнув, решает пойти на компромисс. Перед своей смертью у нее была лишь одна цель — расследование, и, хоть никого живого в этих стенах не осталось, она не бросит дело незаконченным. Этот пациент был здесь и, возможно, принимал участие в экспериментах с морфогенетическим кондиционированием. Его рассказ как очевидца, будет сокровищем.       — Хорошо, Эдди, — хлопает она ладонями по ручкам кресла, — давай так: я выполняю одну твою просьбу — ты отвечаешь на мой вопрос. По рукам?       Мужчина улыбается и жмурится, глядя на нее снизу вверх.       — Как приятно вести дело с умной женщиной, — хрипит он, с медицинским интересом гладя ее по внутренней стороне бедра. — Ты знаешь, чем меня удивить, дорогая, — он подкатывает Апшер вместе с инвалидным креслом к кушетке и без труда перекладывает женщину на нее. — Первым делом надо провести небольшое… Обследование, — Миле совсем не нравится, как это звучит: знакомство с Трагером научило ее не слишком желать встреч с медиками. У Эдди под рукой ни скальпеля, ни тем более ножниц, но он крупнее доктора раза в два, и руки у него на порядок мускулистее. Ей это совсем не нравится. — Моя невеста не должна испытывать лишних телесных мук, не посланных на женскую долю. Давай мы тебя разденем, дорогая, — он уже тянется к ее куртке, но журналистка отгораживается от него камерой.       — Спасибо, я сама справлюсь, — сухо заявляет она. — Ты еще успеешь после… — Апшер запинается, не желая произносить это слово, но, кажется, без этого уже не обойтись. Сквозь плотно сжатые зубы она цедит по слогам: — Свадьбы.       Глускин радостно хлопает ладонями.       — О, ты так нетерпелива, милая, — нежности из его рта звучат крайне странно, особенно с учетом его то визгливого, то хрипящего голоса, то и дело срывающегося на дрожь. Она бы списала это на смущение, если бы не сомневалось в его наличии как таковом у пациента с промытыми напрочь мозгами. — Уверяю, скоро этот день настанет. Мы будем едины! Ты… И я.       Через пару минут она понимает, что, несмотря на всю дикость происходящего, ее ничуть не удивляет лежать нагишом на кушетке под взглядом изуродованного и измазанного в крови амбала, который, по всей видимости, ловит кайф от рассматривания чужих тел. Не удивляет, не смущает и не возбуждает.       — Как ты прекрасна, дорогая, — шепеляво мурлыкает Глускин, приподнимая ей руку и гладя пальцами плечо. Его прикосновения неприятно холодят подмышку, но Апшер настолько плевать на все, что должно помочь разговорить пациента, что она даже думает об этом постфактум. — Никаких вульгарностей, — его ладонь, проходящаяся по животу, задевает пулевые отверстия, и Милу пробирает мелкая дрожь. Она инстинктивно сжимает бедра вместе, хоть и не испытывает никакого желания к человеку, нависающему над ней. Просто подыграй ему, мрачно успокаивает она себя. В случае чего, силы Вальридера хватит, чтобы побороть этого психа. Просто. Подыграй. Эдди склоняется ближе, обдавая ее запахом чужих кишок, и обводит ладонью груди. — Даже не придется делать дополнительных надрезов, — со спокойным удовлетворением сообщает он, как будто ее должна обрадовать эта новость.       Одним мощным рывком он подскакивает и упирается коленями ей в бедра, а руками — где-то в районе подмышек. Хмуро изгибая бровь, Апшер приподнимается на локтях и включает камеру.       — Сначала ответь на мой вопрос, — холодно говорит она, замечая, что на записи мужчина выглядит еще гаже, чем есть на самом деле. — Что сделало тебя таким?       Глускин снисходительно улыбается в объектив и гладит пальцами ее грудную клетку, задевая дыру от самой первой пули. Мила излишне резко выдыхает и впитывает в себя Вальридера. Если нужно, она выбьет из него ответы и сделает это с особым удовольствием. Эдди истолковывает это по-своему.       — Можно мне наполнить тебя? — говорит он, очерчивая большим пальцем края пулевого ранения. — Ты больше не будешь одна, — его голос дрожит, но журналистка ни за что не сочла бы это милым. — Я знаю, ты одинока — как и я.       Он упирается коленом в ее вульву, не уводя пальцев от раны, и Апшер к своему ужасу понимает, что сейчас, в такой более чем странной позе, она чертовски возбуждена.       — Хочешь любви? — улыбаясь, хрипит Глускин, погружая палец в ее плоть. — Семьи? Чтобы кто-то… — он выплевывает эти слова, как проклятия, хотя в своем воображении явно видит все это ужасно романтичным. — Заботился о тебе?       На миг ей хочется сказать, что да. Что ей хочется забыть обо всех холодных ночах в Афганистане или своей пустой квартире, в которой ее никто никогда не ждал. Что ей ужасно хочется чужого понимания и, возможно, каплю нежности, чтобы охладить ее вечное желание пособачиться с кем-то. Но потом она вспоминает, кто нависает над ней, и наваждение уходит, оставляя после себя лишь тупую головную боль и Вальридера внутри.       — Нет, — отвечают они, хватая пациента за жилет и подминая его под себя. Его красные глаза вмиг становятся еще злее от бешенства, и Апшер-Вальридер, скривив рот от отвращения, отвешивают ему такую пощечину, что мужчина по-хорошему должен был остаться без челюсти. — У нас был уговор, Эдди.       Глускин тяжело дышит, пытается вырваться, но они крепко сидят у него на бедрах. Изрыгая проклятия, он пытается схватить их за руку, держащую камеру, но они впиваются ему в горло с такой силой, будто собираются вырвать глотку. У Эдди дергается глаз, но, задыхаясь, он смиряется и презрительно сплевывает.       — Сука. Как и все они, — они сильнее нажимают ногтями на кожу, и ему приходится отвечать. — Морфогенетическое кондиционирование. Те шары с трубками. Те уебки насиловали меня, запихивали внутрь, — значит, не доброволец, думает больше Апшер, чем Вальридер. Билли страдал, но пошел на это осознанно. Глускин продолжает: — Бляди. Меня сжигало… Повсюду!.. Видишь, что стало со мной? — о, они прекрасно видят. Такие волдыри от взгляда не ускользнут. — А я просто хотел сбежать! И мне почти удалось в тот раз!       Мила хмыкает и отпускает его горло; мужчина облегченно выдыхает и откидывается на кушетку. Апшер убирает камеру, но потом, словно что-то вспомнив, успокаивающе разглаживает складки на самопальном жилете жениха. Тело под ее руками дрожит, и журналистка удовлетворенно шепчет:       — Умница, Эдди.

***

      Мила раздраженно клацает по клавишам, пытаясь привести в чувство хотя бы одну рабочую станцию из лаборатории, расположенной под лечебницей. Вот ведь незадача! Пароль, пароль, тут тоже пароль, здесь утеряны файлы, нужные для запуска программы, да еще и третья часть всех компьютеров почему-то отсоединена от сети — мисс Апшер никогда не была великого ума в программистских делах, и в данный конкретный момент конкретно не решаемые задачи ее конкретно раздражали.       Следующий ее эмоциям Вальридер со злости отшвырнул стол, забаррикадировавший одну из дверей, окатив своего носителя бесцветным душем из бумажек. Недовольно рыкнув, женщина отряхнулась и, поправив очки на носу, вернулась к работе. Ну почему какой-нибудь мудак не мог умереть прямо здесь с ключом доступа в вытянутой руке? Почему ей вечно приходится лазить по всем дырам, канализациям и пыльным углам, чтобы докопаться до правды? Неужели хоть раз нельзя сократить это шароебанье?       С одного из листов на нее смотрят знакомые глаза — но не напуганные, а спокойные, без черных кругов под ними и взгляда загнанного раненого хорька. Хмыкнув, журналистка подхватывает документ левой рукой — без указательного все же жить сложнее, чем без безымянного — и критически оглядывает сухие данные. Вэйлон Парк. Контракт на две недели. Допущен до третьего уровня секретности. Программный инженер. Семейное положение. Телефон. Электронный адрес.       Последнее тоже выглядит подозрительно знакомо. Мила водит мышкой уже своего ноутбука, вызывая сохраненную копию письма, загнавшего ее в этот клоповник, и приподнимает бровь. Ну надо же какое совпадение. Вынув из кармана куртки телефон, Апшер, не глядя на экран, набирает цифры, даже не надеясь — зная, что паршивец ей ответит.       Спустя пару безбожно долгих гудков трубку берет женщина.       — Вы хоть видели, который час? — шипит она вместо приветствия, и Мила лишь очерчивает взглядом круг. Вальридер очерчивает столом потолок.       — Мне нужно поговорить с мистером Вэйлоном Парком, — безразлично-вежливо сообщает журналистка, краем глаза замечая, что на другом конце помещения мелькает Эдди.       — Это может подождать до утра, — все в ее тоне намекает, что разговор окончен, но Апшер привыкла вести куда более сложные переговоры.       — Дело крайне важное, — настаивает она, затылком осознавая, что дух продолжает царапать стены.       На другом конце провода раздраженно выдыхают.       — Послушайте, девушка, — Мила вскидывает брови, ожидая, чем собеседница будет мешать ее разговору с Парком на этот раз. — Мы проиграли это дело; хватит уже требовать от нас интервью. Все было сказано в зале суда.       Журналистка почти физически ощущает, как Эдди подслушивает за дверью, и дает Вальридеру понять, что очень сильно бы не желала обнаружить в спине заточку, бритву или ножницы. Спасенный пациент на проверку оказался тем еще ревнивцем, а ей бы хотелось закончить разговор без чьих-либо вмешательств. Ручкой поправляя очки на носу, Апшер говорит абсолютно серьезно:       — Передайте, что ему звонят из лечебницы Маунт-Мэссив.       Кажется, в трубке что-то падает — или бегает, или шуршит: связь барахлит жутко — но вскорости телефон берет уже сам Вэйлон, и Мила ненавидит его каждой клеточкой тела за столь долгое ожидание.       — Д-да? — заикается он, заставляя журналистку расплываться в злорадной улыбке.       — Спасибо за письмо, Вэйлон, — ядовито тянет она; сердце в груди начинает биться быстрее, задевая одну из пуль. — Мое имя Мила Апшер; именно я по твоему приглашению приехала в Маунт-Мэссив. Знаешь, я ожидала более теплого приема.       Мужчина прерывисто выдыхает в трубку; женщина знает, что он понял, кто она и о чем говорит, но упрямо пытается отогнать эти мысли от себя.       — Это какой-то розыгрыш, — спустя минуту трясучки отвечает Парк. — Вы меня разыгрываете, да? Все же знают, что в Маунт-Мэссив не осталось ни одной живой души…       — Нам напомнить тебе, Вэйлон, — рычит она единым голосом с Вальридером. — Как мы спасли тебя от Блэра? Как вывели тебя из дверей больницы? Ты правда считал, что выжил бы, не прилети мы тебе на помощь?       Парк нервно сглатывает; Апшер может поклясться, что сейчас он дрожащей рукой оттягивает ворот своей пижамной майки. И ей нравится это представлять.       — Ты нужен нам здесь, в лабораториях под лечебницей. Тут остались горы компромата на «Меркоф», а ты — единственный специалист, работавший с их системами. Плюс, — они гладят пальцами камеру, — ты не хочешь получишь наше расследование? Мы засняли такое, о чем ты и не подозревал.       — Я приеду, — не на шутку испуганно дышит мужчина, и их это в самом деле забавляет. — Уже собираюсь, мисс Апшер.       — Вэйлон?       — Д-да, мисс Апшер? — вскрикивает он, не зная, что еще она собирается обрушить ему на голову.       — И джип наш прихватите.       Как только она дает отбой, в комнату врывается Глускин, и только благодаря сверхсилам Вальридера женщина не теряет сознание от его удара. Мужчина берет ее под мышки и что есть сил встряхивает, видимо, стараясь, чтобы у нее мозги вышли через нос.       — Шлюха! — яростно рычит он, тряся ее после каждой фразы. — Ты изменила мне, да? Кто это мудак? Я подвешу вас обоих за ноги! Неверная!       Мила с размаху заряжает ему здоровой ногой в пах; Эдди выпускает ее, хрипло шипя и сгибаясь пополам, и она падает на инвалидное кресло, стирая его слюну с лица.       — Идиот, — недовольно бормочет она, подъезжая ближе и упираясь стопой ему в бок. — Я пригласила священника. Как ты думал провести обряд без него?       Услышав о свадьбе, Глускин тут же меняется в лице: счастливо улыбаясь, он подхватывает Апшер с кресла и начинает вальсировать с ней, жутковато напевая дико странную песенку про поиски невесты. Вися безвольной куклой у него в руках — не хватало чтобы она еще принимала участие в его безумстве — Мила с неким подобие интереса думает, чему больше удивится мистер Парк, узнав, ради чего его позвали в дом живых и не очень мертвецов.

***

      Вэйлон неуютно жмется у слишком болезненно знакомых дверей, не решаясь войти внутрь. Не разыграли ли его на самом деле? Он проверял — Мила Апшер действительно числится пропавшей без вести, но эта журналистка часто уезжала, не оставив ни записки, ни контактного телефона. Мог ли кто-то из «Меркоф» узнать об их весьма короткой переписке? Но чего ради заманивать его именно в лечебницу? Если они хотели бы покончить с ним, то были места и значительно ближе, чем горелые развалины в другом округе. Может, хотели увести от Лизы и мальчиков?       Мужчина нервно вздрагивает, представляя, как жена, все еще в рабочей полицейской форме, отстреливается от людей, пытаясь закрыть собой сыновей. Лучше не думать об этом. Лучше не думать ни о чем плохом. Он может сколько угодно уговаривать себя, но по своему опыту знает, что, если в этой жизни может произойти что-то ужасное, это случится именно с ним.       Дверь внезапно распахивается, и перед Вэйлоном предстает нечто, мало чем похожее на женщину с фото из резюме Апшер. Нечто растрепанное, грязное, с черными трещинами вокруг потемневших глаз, и дырой в груди — и в белом платье, которое выглядит слишком знакомым…       О, нет, нет, нет, он же мертв, он умер у меня на глазах, он не должен быть…       — Ну ты, блять, и черепаха, — заявляет ему невеста, объятая черной дымкой. Оглядев его с головы до ног, она пихает ему в руки какой-то сверток и, проведя пальцем по темному от сажи косяку, рисует ему крест на лбу. — Лучше надень это поскорее, — она подозрительно глядит через плечо, словно высматривая кого-то. — Жених у меня из ревнивых.       Вэйлон дрожащими руками натягивает на рубашку самопальную рясу священника, понимая, что все его страхи стали как никогда реальными. Все еще надеясь на лучшее, он, заикаясь, спрашивает:       — Ж-жених? Эдди Глускин? Он жив?       — Моими стараниями, — женщина закатывает глаза и, хватая мужчину за руку, заводит его внутрь. — Мне приходится идти на многое, чтобы выбить из него информацию. Пока он готовит все для церемонии, у меня есть немного времени, чтобы объяснить, зачем я тебя позвала.       Мила ведет его в подземные лаборатории, рассказывая о своем расследовании, но все, что слышит Вэйлон — это жуткое и хриплое «Я искал повсюду, но так и не смог найти ту девушку, чей образ меня движет по пути», доносящееся откуда-то сбоку. Эдди Глускин жив. Жив и все так же одержим поисками невесты. Не ясно, каким образом этой безумной журналистке удалось воскресить этого насаженного на арматуру психа — и, что еще более жутко, как жива она сама, будучи похожа на ходячий труп. Они идут по трупам, лужам крови и разбросанным патронам, и эта Апшер все говорит, говорит, говорит, причем такие вещи, о которых он, работавший в «Меркоф» именно на этом объекте, и не подозревал. Как она смогла разнюхать столько по сущим крупицам?       — Я пыталась что-то выведать у Эдди, но до эксперимента он был тем еще уебком, и рассказы его субъективны и по большей части лживы. Билли Хоуп проходил через то же самое, но он не выглядел и в половину так же хорошо, как этот двинутый комод конского обаяния. А официальные данные засекречены! — говорит журналистка, усаживая Парка в кресло перед одной из рабочих станций. — Ты ведь программист, верно? Шаришь в этой компьютерной лабуде? Я не понимаю, что тут не так.       Удивленно моргая, Вэйлон переводит взгляд с нее на монитор и обратно, пытаясь сложить в мозгу факт того, что он в костюме священника сидит практически на горе трупов, говорит с живым трупом, рядом обитает труп, который хотел отпилить ему хер и повесить, и то, что его просят починить локально-вычислительную сеть, в которой крови должно быть больше, чем в откормленной корове. Все еще недоумевающе смотря в эти потрескавшиеся черные глаза, мужчина вводит свой временный код доступа, мысленно спрашивая себя, какого черта он вообще делает. Но, когда пароль срабатывает, вместе с ним включается и его профессиональная жилка, и Парк, вызывая консоль, быстро пробегается курсором по config-у.       — Где коммутатор на этом этаже? — спрашивает он у непонимающе дергающей головой Апшер. Видя вопрос в ее взгляде, он поясняет, размахивая руками: — Он в таком большом железном шкафу. Стоит обычно где-нибудь в углу, запертый, внутри куча проводов и…       — Этот? — кивает Мила на высокий ящик с глубокой вмятиной.       — Д-да, спасибо, — опять заикается он и, почесывая в затылке, подходит ближе. Замок на дверцах давно сломан, да и сами они едва не отваливаются от его движений, но, к счастью, внутренности почти что целы. Вытаскивая из кармана ручку-фонарь, Парк осматривает все на предмет поломок и довольно быстро находит основную проблему. — Половина портов вышла из строя, — он цыкает языком и присаживается, освещая пол под шкафом. — Тут проще прокладывать новые кабели, чем пытаться починить то, что есть. Я бы мог дать вам доступ к данным на определенных компьютерах, но для общего ремонта у меня попросту нет с собой обор… — он замолкает на полуслове, замечая в проходе массивную фигуру Глускина. Старый страх дает о себе знать, и Вэйлон, дрожа всем телом, инстинктивно пытается влезть в шкаф и запереться там, чтобы — Боже, Боже, Боже — этот псих его не нашел.       Внезапно Апшер заслоняет его собой, весьма привольно располагаясь на стуле и поправляя бретельку подвенечного платья. Эдди тут же переключает все внимание на невесту, но Парк хребтом чувствует, что краем глаза маньяк все же наблюдает за ним.       — Смотрю, священник уже приехал, дорогая? — ласково тянет он, и у Вэйлона дыхание перехватывает от мгновенного воспоминания циркулярной пилы и веревок на руках.       — Я показывала ему наш дом, Эдди, — с прохладцей в голосе отвечает журналистка, расправляя платье на ногах. — Он сказал, что просто в восторге от рясы, которую ты ему сшил.       Глускин расплывается в хищной улыбке, и Вэйлон может поклясться, что это точно будет его кошмаром на следующие две недели. Если он выберется отсюда живым, разумеется.       — Стало быть, можем начинать церемонию? — хрипит Эдди с такой радостью, будто идет с отцом резать свинью, и, стоит отметить, его махи руками в этом отнюдь не разубеждают. — Гости уже заждались!       Парк в панике предполагает, скольких еще старых знакомых может увидеть сейчас, но, на его счастье, на этот раз живых среди них не оказывается. В просторном зале — мужчина думает, что это, скорее всего, была раздевалка для сотрудников — на двух не совсем ровных рядах скамей сидят трупы, и, подойдя ближе, он с ужасом понимает, что все, как один, прибиты гвоздями и прутьями к собственным местам. Глускин набрасывает на невесту фату и убегает на свое законное место у импровизированного алтаря, весь в предвкушении грядущих событий.       Вэйлон в отчаянии хватает Милу за руку — Боже, до чего она холодная! — и шепотом, едва не срывающимся на крик, молит:       — Что мне делать? Я же понятия не имею, как вас венчать!       Апшер, окутанная черной дымкой, изгибает бровь.       — Ты же женат, — с малым удивлением замечает она. — Вспомни, как все было в тот раз.       — Давай не приплетать мою жену к этому кошмару?       — Я же не прошу над нами свечку подержать…       — Апшер!       — Веди уже, — раздраженно и устало говорят они, протягивая руку. Когда Парк вопросительно мычит, они устало выдыхают. — К алтарю. Вместо отца, раз уж ты так замешкался.       Вэйлон как может услужливо подает ей локоть и ведет журналистку мимо трупов, стараясь не обращать внимания на колья в бедрах и зашитые глотки — а в некоторых особо запущенных случаях и целые перешитые головы. Мертвецы — как пациенты, так и ученые и спецназ — пустыми глазами смотрят ему в спину, и, когда мужчина встает перед парой, он понимает, что они все улыбаются. Скамьи приставлены так близко, что Парк даже видит черные нитки, которыми зашиты губы присутствующих, и нервно поправляет воротник.       Ох, как же это будет нелегко.       — Клянешься ли ты, Эдди Глускин, — говорит он сквозь трясущиеся зубы. — Взять в жены эту женщину и быть с ней, пока смерть не разлучит вас?       Его хриплое и заикающееся «да» звучит ничем не лучше потусторонне-пугающего «да» невесты, и Вэйлон уже в который раз за день ругает себя на чем свет стоит за глупые мысли о том, что все пройдет быстро и безболезненно. Вспоминая все сцены из старых фильмов, которые так часто пересматривала его мать, Парк берет с чьего-то органа, зашитого в тряпочку, два кольца с высохшими пятнами крови, и неуверенно сообщает:       — А теперь можете обменяться кольцами…       Внезапно возникает проблема в виде отсутствия нужного безымянного пальца на руке невесты, и Вэйлон может поклясться, что маньяк-психопат перед ним сейчас взаправду расплачется. Загвоздку решает ее же причина: Апшер резким движением выдергивает толстую нитку из импровизированного алтаря и, надев на нее кольцо, протягивает эту подвеску жениху.       — Надень его мне на шею, дорогой, — нежно — нежно! — говорит она, и Парк в панике понимает, что она улыбается под фатой. — Я никогда его не сниму.       Окрыленный надеждой Глускин приподнимает губы в робкой улыбке и налетает с объятиями на невесту-почти-жену. Хотя узел подвески, завязанный им, выглядит чересчур тугим, Апшер почему-то не возражает.       Если бы после их поцелуя трупы встали и начали аплодировать, Вэйлон бы уже ничему не удивился.

***

      — Значит, поселение Храмовые Врата? — задумчиво говорит Мила, смотря на ранее засекреченный документ о переводе доктора Дженифер Роланд на другой исследовательский объект. — Мне не внушает доверия уже одно его название.       — Нам не обязательно ехать туда, — предлагает Вэйлон, наматывая новые кабели на руку. — Имеющихся тут данных вполне хватит, чтобы закопать «Меркоф» с головой.       — И Гаррет Сноу тоже там, — словно не слыша его, продолжает Апшер. — А Эдди говорил, что был бы не против передать такому талантливому лечащему врачу свои благодарности. Хочешь съездить в Аризону, дорогой?       Глускин отвечает ей безумной улыбкой, полируя заточку о чью-то гладкую черепушку.