Выпьем за любовь

Юри был настолько пьян, что скомканный английский внезапно сменялся залпами японского. Слова родного языка с его губ срывались увереннее, но все так же быстро и спутано. Он прерывался, иногда смущенно кашляя в кулак и исправляясь, но после следующего же бокала шампанского он переставал веселиться и мило лепетать, перескакивая с одной мысли на другую, все чаще оступаясь и моргая, наткнувшись на очередной стул, словно вообще не понимал, где находится. Спонтанный, но всё еще немного понятный говор вскоре превратился в полную бессвязицу, и Виктор с трудом мог разобрать даже основную суть. Но одно он знал точно: его имя Юри произносил чаще, чем что-либо другое. Японец икал и устало смеялся, казалось, все беспрерывно повторяя: «Виктор, Виктор, Виктор», и если еще полтора часа назад Никифоров растягивал губы в вежливой фальшивой улыбке и учтиво исправлял, заслышав, как очередной иностранец коверкал его имя, то сейчас он мечтательно пускал слюни в тарелку, пряча розоватое и блестящее лицо за высоким бокалом игристого, не желая даже думать о том, чтобы наконец поправить мальчика и пояснить, что он никакой не Пиктор. Именно мальчика с блестящими темными глазами, который смотрел на россиянина как на божество и заливался краской, выпрашивая упростить слишком сложную для него фразу на английском. До скрипа зубов милый, он неуклюже танцевал, растеряв весь свой запал после яростного дэнс-батла и пары выкрутасов на шесте. Было видно, что он еле держался, и давно бы ушел, оставив унижение от проигрыша в тягучем похмельном кошмаре, но что-то держало его здесь, заставляя вставать на танец снова и снова. И в этом Никифоров с ним был полностью солидарен. Виктор поймал его, когда Юри повалился набок, споткнувшись о чужую ногу. — Мне кажется, Юри уже пора домой, — глаза Пхичита метали живые искорки веселья, которые алкоголь зажег только сильнее, — еще пара минут, и он точно заснет прямо здесь. — А что, Юри уже уходит? — своим бархатным и, казалось, пошлым в любых обстоятельствах голосом проговорил Кристофер, обаятельно подмигивая японцу, висящему на шее у Никифорова. — Жаль, а я хотел показать ему еще трюков. — Мне кажется, он еще таких трюков понавыделывает, пока дойдет до дома, каких тебе и не снилось, — как всегда язвительно и остро вскрикнул Юра. Он стоял в дверях недовольный и злой, с наползшей на брови угрюмой тенью. — Виктор, ты же обещал еще одну песню, и всё, — подросток явно чувствовал власть под этим одобряющим и тоже уставшим взглядом Якова. — Идите без меня, — Виктор приветливо улыбнулся, и его красные щеки выделились еще сильнее складками губ, — я сам дойду до отеля. — Виктор, не делай вид, что ты трезвый, — серьезно проворчал Яков, нетерпеливо постукивая ногой, — какие у тебя, черт возьми, могут быть дела на банкете, где все уже давным-давно спились и не уходят домой только из вежливости? — Провожу Юри до дома! — Никифоров выпалил это внезапно и радостно, с восторгом, будто эта мысль только-только осенила его, хотя, по правде, она очень навязчиво крутилась у него в голове последние пятнадцать минут. Названный едва повел головой. Сейчас Виктор почти держал его полуспящего на руках, Юри бормотал что-то бессвязное и сжимал пальцы на спине россиянина, пытаясь ухватиться покрепче. — Тебя бы самого до дома проводить, — Яков подтолкнул Юру в сторону выхода. — Если тебя не окажется в номере через полтора часа, я за себя не отвечаю. И только попробуй выключить телефон — завтра на самолет. Мужчина едва заметно взмахнул рукой и тоже вышел, старательно укутываясь в шарф. — Ох, Виктор, вообще-то я хотел его отвести, — смущенно промямлил Пхичит, очаровательно прикрывая ладонью губы. Никифоров недовольно прищурился. Юри в этот момент встал на ватные ноги, будто на пробу, медленно отстраняясь от Виктора. Словно не веря, что вновь стоит прямо, Кацуки очаровательно похлопал ресницам. — Ладно, пока, Виктор, — Пхичит быстро протараторил это, бросая абсолютно неискреннюю улыбку в сторону россиянина, и поволок Юри к дверям так резко, что тот захлопнул рот, не успев даже ничего сказать. Виктор едва заметно нахмурился, но всё равно улыбнулся в ответ, провожая Юри взглядом. Никифоров помахал ему, и Кацуки внезапно остановил сборы, наполовину засунув руку в куртку. — Да он ревнует похоже, — внезапно Кристофер оказался совсем близко и ехидно выдохнул это в ухо Виктора, обдавая его липким флёром дорогого коньяка, — смотри, — он взял Никифорова за плечи и уставился на то, как взбалмошно Пхичит натягивал на Юри верхнюю одежду; закиданный с ног до головы шапками и шарфиками, он одевал его, будто немощного, постоянно одергивая, если Кацуки оборачивался назад. Виктор фыркнул и сложил руки на груди, всё так же внимательно наблюдая за происходящей сценкой. — Ну знаешь, я бы тоже ревновал, если бы мой лучший друг за весь вечер не уделил мне ни словечка, — Крис иронично хихикнул и горячо зашептал, похожий на сплетницу в гуще событий. — Всё только вокруг тебя крутился… — Кристофер замолчал и послал в сторону Юри долгий взгляд. — Вот если бы не разная одежда, я бы даже не понял, кто из них кто. Все азиаты почти на одно лицо. — Брось, вон, Юри справа, — названный обернулся, и Никифоров подарил ему лучезарную улыбку, — пока, Юри, — он медленно помахал, едва заметно сгибая пальцы, словно все еще надеясь поймать в танце его лоснящийся галстук и притянуть к себе, завладев своим страстным взглядом внимание миловидных глаз цвета жженого сахара. — У него брови очень интересной формы и глаза намного светлее. К тому же Пхичит смуглый, а Юри бледный и выглядит моложе. Крис добродушно усмехнулся и пихнул Виктора локтем, подыгрывая бровями. — Кажется, кое-кто злится. Неужто приглянулся? — Ты знаешь, я не злюсь по пустякам, — Никифоров резко обернулся и растянул губы, имитируя непринужденную улыбку. Он похлопал друга по плечу и быстро пошел в сторону вешалок, не оглядываясь махнув ему рукой. — Я рад за тебя, Виктор! — внезапно вскрикнул ему вслед Кристофер. Никифоров не ответил, быстро одеваясь и выскакивая на морозный, снежный воздух выходной Москвы. *** Улицы гудели, словно огромный улей. В мгновение Виктора со всех сторон обступил густой пушистый снегопад, и мужчина сощурился, поднимая воротник. Во всём этом обилии шума, ярких пятен и беспрерывного движения у него закружилась голова. Никифоров бегал глазами по сгорбленным спинам прохожих, пытаясь найти Юри в толпе. Мысли разбегались, и Виктор не мог добиться от себя конкретики — зачем? Зачем ему Юри? Никифоров привык доверять интуиции, поэтому внутреннее успокаивал себя, говоря, что непременно вспомнит, когда увидит его. Наверное, он хотел задать какой-нибудь вопрос, пожать руку или пожелать удачи, что-то такое. Наверное… И с каждой секундой становилось не легче. Мужчину покачивало от сильного ветра, а Юри всё не находился. Хотя это, наверное, потому, что Виктор толком не искал, а крутился на одном месте возле дверей, лихорадочно цепляясь глазами за каждого прошедшего мимо человека в надежде узнать в ком-то растерянного, сонного дебошира с ломаным английским. Сердце странно ёкнуло, когда наконец он увидел то, что хотел. А именно — очаровательный бирюзовый шарфик, выделяющийся на фоне непримечательной бежевой парки. — Юри! Виктор подлетел к нему резко, и его сбитое дыхание вырывалось наружу клубами пара. Кацуки смотрел на него раскрытыми в непонимании глазами, но Никифоров однозначно чувствовал на его лице улыбку, хоть та была скрыта больничной маской. — Ты что-то хотел? — Пхичит удивленно смотрел на них обоих, переводя взгляд то на Виктора, то на Юри, сильно сжимая в руке мобильник. Ответа долго не следовало. — В общем… — неловко начал Никифоров, пристально смотрел в глаза Кацуки, сжимал его руки. Пхичит тяжело вздохнул и отвел взгляд в сторону, будто ведомый каким-то человеческим инстинктом не трогать настолько личные вещи. В голове Никифорова в этот момент гулял ветер, словно он разом забыл, каково это вообще — разговаривать. Тёплый желтый свет проносящихся мимо машин отражался в таких же тёплых глазах Юри причудливыми бликами. Красивые и притягательные, они сверкали, подманивая к себе поближе. Виктор грел ледяные красные руки Кацуки в своих ладонях. — Хм? — Юри опустил маску и, с легкой усталой улыбкой, игриво сощурился. — Просто подумал, что мы как-то плохо попрощались. Было слишком весело для того, чтобы я вот так просто отпустил тебя, даже не обняв, — Виктор едва заметно качнул головой, пытаясь понять, что он вообще только что сказал. Язык словно работал сам собой. Лицо Юри мгновенно изменилось, и по нему проскользнула тень, погасившая чудесные пятна света в глазах. — Ты не покажешь мне завтра достоприме…чательности? — Кацуки с трудом выговорил последнее слово, но Виктор не захихикал. Черт, он опять о чем-то забыл? Голос Юри звучал так подавлено, словно увидеть загаженный Кремль — это последнее и самое яркое его желание, которое он бы хотел исполнить перед тем, как сделает свой последний вздох. — Прости, но я, видимо… Мне завтра на самолёт рано утром, — Никифоров сказал это непринужденно, вскидывая брови и обаятельно растягивая губы. Ему не хотелось расстраивать Юри, но, как оказалось, он не из тех людей, которые «заражаются» хорошим настроением. Кацуки молча опустил ресницы и поник, словно цветок без света. А затем… — Пока, Виктор, — просипел он, смущенно прикрывая вздрагивающие губы ладонью. Юри опустил ресницы, и спустя пару сбитых вздохов его глаза наполнились горячими слезами, которые сразу же потекли по алым от мороза щекам. Кацуки мялся, бормотал извинения и растирал свое лицо, но вот успокоиться никак не мог, и ровное дыхание вновь и вновь прерывалось сдавленным всхлипом. — Юри, ну ты чего? — рассеяно протянул Никифоров, беспомощно вытягивая руки в сторону Кацуки и задерживая их над его вздрагивающими плечами. Юри закрыл лицо и рвано дышал, а Виктор совершенно не знал, что делать, поэтому тупо пялился на него, как баран на новые ворота. — Юри-и, — обеспокоенно протянул Пхичит, легонько отталкивая Никифорова в сторону и заменяя его ладони на плечах Кацуки своими. Они о чем-то серьезно говорили, и россиянин решил остаться в этой беседе крайним. Он перекатывался с пятки на носок, не зная, нужно ли ему уходить. Как было бы лучше?.. Виктор собирался уже сделать шаг в сторону желтобокого такси, когда почувствовал на руке чей-то вес. Никифоров вопросительно взглянул на смущенного Юри, обвившегося вокруг его плеча. — Пхичит решил поехать один, — очень складно для своего состояния проговорил Кацуки. Он опять был в маске, и по одним только глазам трудно было прочитать его эмоции. — Я… ммм… — Юри напряженно сдвинул брови и сощурился. — Мне стало обидно, что ты ошибся и завтра не пойдешь со мной никуда… — Виктор умиленно заулыбался, чуть склоняя голову к плечу, и плавно подтолкнул Кацуки вперед. — А когда я выпью, мне как бы… — он запнулся, старательно вспоминая вылетевшее из головы слово. — Я становлюсь эмоциональней. — Да я уж заметил, — Никифоров хлопнул Юри по спине и подарил ему добродушную улыбку, — всё нормально. Внезапно Кацуки пьяно и звонко захихикал, заталкиваемый в двери такси. Таксист бросил на него косой взгляд, но лишь недовольно пошевелил губами, решив оставить свои мысли о японце при себе. Оказалось, что Виктору недостаточно было назвать отель, чтобы машина тронулась, и пока он наспех объяснял водителю, куда ехать, Юри плавно опустился на его плечо и, сжавшись, спрятав руки между бедер, задремал, посапывая красным носом. Стянутая вниз маска, собравшаяся под его подбородком, словно была приятным дополнением к его иностранному образу. И очки забавно накренились, делая его еще очаровательнее во сне. Виктор не удержался от селфи. Фото получилось удачным, и Никифоров смотрел на него с грустной полуулыбкой, будто на старый полароидный снимок. Едва ли он желал выложить это в сеть: слишком уж горели его щеки и сияла улыбка на этой фотографии. Да и Юри выглядел таким хрупким и замерзшим, что хотелось прижаться к нему теснее, засунуть руки под его куртку и греть, выдыхая горячий воздух на бледную шею. Мужчина спрятал телефон и усмехнулся сам с себя — #не_для_инстаграма. Виктор медленно стянул мешавшие Юри очки и, аккуратно приоткрыв грудной карман парки, засунул их внутрь. Только сейчас он случайно столкнулся взглядом с таксистом, поймав его темные глаза в зеркале. Тот мгновенно отвернулся, а затем медленно заговорил своим тяжелым грубым голосом: — Ты же Виктор? — Русский язык звучал так непривычно после стольких часов разговора на чистом английском, что Никифоров поморщился. Он повёл плечом и озадаченно нахмурил брови. Слишком уж уничижительно это звучало, будто быть Виктором плохо, хотя интуиция подсказывала ему, что этот тип всегда так разговаривает. — Ну, да, — больше в вопросительной манере ответил россиянин. Настала странная тишина, нарушаемая лишь шуршанием колес и тиканьем поворотника, но затем беседа резко продолжилась. — Дочурка смотрит фигурное катание, — внезапно из его уст это прозвучало так мягко и приятно, что Виктору даже стало стыдно за свои предвзятые мысли, — твоя фанатка… Говорит, что ты лучший. Никифоров почувствовал, что даже покраснел немного. Все-таки сколько бы раз он не слышал комплиментов, всегда он упивался каждым приятным словом. А что? Доброе слово и собаке приятно. — Спасибо, — было видно, что таксисту крайне неудобно, поэтому Виктор предпочел не затягивать неловкую паузу, — фанаты всегда очень поддерживают меня и вдохновляют, — кажется, это прозвучало слегка формально, но шампанское склеивало веки вместе, и говорить становилось всё труднее. — Можешь расписаться где-нибудь? — водитель, не отрываясь от дороги, вслепую провел рукой по пространству над бардачком и уцепился самыми кончиками пальцев за тонкий блок стикеров, а затем и за дешевую зеленую ручку. Виктор принял их из его рук и тут же, будто на рефлексе, начертил длинную размашистую подпись. — Как зовут девочку? — Марина. Никифоров дополнил ее именем и добавил несколько сердечек с пожеланием «любить себя и фигурное катание». Получилось миленько (даже незаметно, что он писал на коленке в трясущейся машине), и Виктор, довольный своей работой, протянул листы обратно. — Жалко, что это я тут вживую тебя вижу, а не она… — водитель поскреб густые усы. — Досада, конечно. Виктор прижал Юри к себе поближе и посмотрел в окно на подсвеченные улицы. Центр Москвы — это красиво, но, когда небоскребы «Moscow City» сменялись хрущёвками, настроение само по себе портилось. Никифоров печально подпер голову рукой, строя мордочку скучающего щенка. С этим неудачным сравнением он вспомнил и ожидающего его в Петербурге Маккачина, и сам «город разводных мостов», который, будто живой, звал его назад. — Ага, досада, — безучастно ответил он, нежно поглаживая Юри по голове. Тот недовольно засипел, ворочаясь и морща лоб. Выглядело это так, будто Кацуки всеми силами пытался показать, как ужасный русский говор потревожил его чуткий японский сон. Казалось, что он и не спал вовсе, а просто перетягивал на себя внимание, обиженный на весь мир. Виктор решил подыграть, имитируя волнение в голосе. — Ох, мы разбудили тебя? — проворковал он, и Юри медленно поднялся, потирая глаза. Внезапно машина подскочила на лежачем полицейском, и Кацуки приложился макушкой об потолок салона. Заскрипев громче прежнего, он даже казался очаровательным, хотя такое инфантильное поведение чаще всего не идет взрослым. — Извините, — вновь подал голос водитель, заслышавший сзади страдальческие вопли. Юри тут же вопросительно уставился на Виктора. — Он извинился, — пояснил Никифоров, чувствуя, что вновь начинает приятно проводить время. — Как сказать, что всё нормально? — Кацуки говорил уже без такого живого запала, как раньше, пытаясь скорее занять время таким небольшим уроком русского, но Виктор был не против. Слушать, как мелодичный японский пытается натянуть на себя маску угловатого русского, очень забавно. То, как Юри пытался говорить на банкете, сразу же покорило Никифорова. Интересно, а Виктор, говорящий на японском, в его глазах выглядел бы так же? — Скажи: «Ничего страшного», — Никифоров подбадривающе улыбнулся. Юри поджал губы, а затем медленно прожевал: — Нич-чщего страшного, — и если бы не звонкая «ч», всё было бы правильно, но Виктора всё равно пробило на беззлобный смех, который он всеми силами старался удержать внутри. Хотя, посмеивался не только он, но и таксист. Кацуки же покраснел, а затем обиженно отвернулся к окну. — Ничего, пара тренировок — и получится, — Виктор ободряюще похлопал его по плечу, но Юри не обернулся. Никифоров вздохнул. Наверное, все-таки в нем играет шампанское, он слишком часто меняет настроение… С сожалением Виктор подумал о том, что было бы интересно узнать его трезвым. Как раз к этому моменту машина замедлила ход и притормозила у тротуара. — Мы приехали. *** — Было очень мило… Всё время, пока Юри и Виктор шли по лестнице к номеру, Кацуки не проронил ни слова, а тут так сладко почти прошептал, настроенный явно дружелюбно. — Что мило? — Никифоров провернул ключ в замке, и они оказались в долгожданной тишине, оставляя суматоху и гам в коридоре. Дверь тихо щелкнула. Удушливый сумрак разрывался полосами желтого цвета. Жалюзи с шелестом качались на окнах, создавая приятную ночную атмосферу. Даже свет включать не хотелось, и Виктор недовольно щелкнул выключателем только после того, как что-то с металлическим звоном упало из-под его руки. — Я видел, что ты писал автограф в машине. Это мило, — Кацуки разделся и присел на кровать, покачиваясь на ней, словно держался в сознании из последних сил. — Ну, я воспринимаю это как одну из обязанностей, — Никифоров стянул наконец узкий ботинок, а Юри всласть зевнул, громко заваливаясь на бок и зарываясь в подушку. — Не знаю, по мне так обязанность — это на пресс-конференции или выступлении, — медленно мямлил Кацуки, словно разговаривая сам с собой, — мило, что и просто в реальной жизни… Ты любишь фанатов так же, как говоришь на камеру, — ещё один зевок оборвал его в конце, и Юри долгожданно прикрыл глаза. Он свернулся калачиком и устало вздохнул, сладко причмокивая губами. — Хэй, Юри, одежда, — Виктор подергал его за полы пиджака, но Кацуки недовольно отмахнулся. — Мне что, самому тебя раздеть? Видимо, это прозвучало чересчур серьезно, потому что щеки Юри мгновенно покрыл легкий бледно-розовый румянец. Он открыл глаза и странно посмотрел на Никифорова, пронизывая его взглядом насквозь. Будто оценивал. В этот момент в Викторе проснулась икота, и он нервно икнул, словно его застали врасплох. Кацуки и сам стушевался, спрятал глаза и вновь засопел, игнорируя казусные предложения. Настала тишина. Россиянин выключил свет, вновь погружая комнату в приятную темноту, и замер, не зная, что делать. Ему было страшно уходить, будто за пределами этой комнаты больше нет жизни, и он провалится в чёрное ничего, если выйдет из нее. Так долго он не ощущал такой близости, так долго… И, наверное, он все-таки дурак из дураков, если прочувствовал это в полной мере только сейчас. Виктор долго смотрел на Юри, слушал его дыхание и вздыхал сам, когда он переворачивался, издавая какой-то милый звук. Резко в кармане завыл телефон, разрываясь от вибрации. Это был Юра, и Никифоров быстро зашагал в ванную. Ответил он только после того, как медленно прикрыл дверь, долго наблюдая в уменьшающуюся щелочку за спящим. — Да? — тихо ответил он, не решаясь даже сказать «привет». — В общем, — голос Юры звучал больше измождённым, нежели раздраженным, но он старался этого не показывать. Мальчик сразу перешел к делу, выдержав небольшую паузу, — я сказал Якову, что ты в своем номере. — Зачем? — Виктор услышал, что Плисецкий завозился. — Мне казалось, что ты хочешь провести время с тем япошкой, — было трудно понять, какие эмоции вкладывает в эти слова Юрий, но звучал он более мягко, чем ранее, — а еще я разнылся, что ужасно устал и не смогу завтра встать на самолёт. Поэтому мы поменяли билеты, и рейс будет в девять, а не в шесть. — Юра, не стоило, — Виктор нервно хихикнул, стараясь не перескакивать на более высокие ноты. — Я бы приехал уже скоро, Юри заснул… — Ну ничего, проснется, — резко гаркнул Юрий. — Не притворяйся, что это совсем не важно для тебя. Я таким оживленным тебя давно не видел. — Это потому, что перед соревнованиями пить нельзя, Юр, — свёл все на шутку Виктор и показательно засмеялся. — Блять, да Виктор, — Никифоров мгновенно напрягся и посерьёзнел. — Ты знаешь, как я отношусь к… — А у меня просто на тебя цензурные слова закончились. Я для тебя время выкроил, спасибо сказал бы хоть, — Юрий вновь выдержал тяжелую паузу, выдыхая в трубку, — мы оба знаем, что тебе нужно. Честно, я не знаю, как ты победил. Ты был настолько несобран, что ошибался на самых простых прыжках. Когда я в последний раз ошибался в тулупе? Да никогда. А ты даже на нем запарывался, — Виктор недовольно нахмурился. — Ну, да, я устал немного. И что это значит, по-твоему? — Ты не устал, ты… хм… — Плисецкий молчал, подбирая слова, — мы знаем, что ты переживаешь из-за разрыва с тем парнем с прошлого сезона. У Виктора мгновенно сперло дыхание, и он медленно выдохнул в трубку, так тихо, что было почти не разобрать: — Кто тебе сказал? Юрий в ответ усмехнулся. — Никто. Это очевидно. Наступило давящее молчание, которое попытался нарушить Виктор, но Юра тут же перебил его. — Первое время мне казалось, что ты вообще мертвый. Даже улыбался жутко, — признался Плисецкий и громко сглотнул, — как будто вошел в какой-то автоматический режим. Мне было страшно за тебя… Юрий потер переносицу, с трудом выговаривая накопившиеся эмоции. Он далеко не мастер бесед по душам, но хотя бы старался. Виктор закусил губы. — Слушай, я не должен решать за тебя твои проблемы, — внезапно продолжил Плисецкий, — но я тоже заинтересован в том, чтобы ты чувствовал себя нормально. Поэтому просто не отказывай себе в этом, — по обыкновению мальчик прятал за пренебрежением настоящую нежность, и Виктор тепло заулыбался, прижимая телефон к уху плечом. — Ты так мило избегаешь слово «секс». На другом конце провода что-то громко стукнуло. — У тебя бухло ещё не выветрилось? — как бы Юрий не изощрялся в выражениях, смущение отчетливо слышалось в его голосе. Никифоров довольно захихикал, пользуясь наставшей в разговоре заминкой. — И чем он только тебя заинтересовал… — будто случайно проронил Юра. — Не знаю, — честно ответил Виктор, — в нём есть какая-то… харизма, что ли. Притягательность. Может, это чувствую только я. Никифоров мельком взглянул на дверь, а затем тихо продолжил, опасаясь чего-то неизвестного. — Меня беспокоит кое-что… — Что? — Плисецкий явно уже устал от этого разговора. Он не привык выяснять отношения в такой форме, но тем не менее терпеливо слушал. — Не знаю, зачем я увязался за ним, — Виктор помолчал пару мгновений, сплетая у себя в голове разбегающиеся слова в предложения, — мне просто хотелось подольше побыть рядом, этого давно не было… Просто сейчас это не хорошо, Юри не пройдет в финал, он уезжает через несколько дней в Японию, — мужчина тяжело вздохнул, — я буду скучать по нему… Юрий долго не отвечал, просто дыша в трубку. Никифоров и не ждал от подростка крепкой поддержки. Вряд ли он в полной мере понимает проблему, а тем более может дать дельный совет. Едва ли он влюблялся когда-нибудь, хотя самому Виктору даже про себя произносить слово «влюбился» было страшно. С этим чувством у него всегда были крайне дурные ассоциации — наверное потому, что он никогда не умел «играть» в любовь. Это всегда перерастало во что-то серьезное, и, как следствие, в уродливые рубцы на сердце. Хорошо, что хотя бы на катке всё проще, и заставить зрителя почувствовать что-то глубокое никогда не составляло труда. — Тебе нужно собраться, дальше ведь будет чемпионат Европы, да? — опять загнул свою палку Плисецкий, переводя тему с чуждых ему нежных чувств на то, в чем он был подкован. — Пока не закончится сезон, тебе не стоит думать обо всём этом. Ведь ты будешь занят другим… Юрий начал говорить что-то ещё, но Виктор услышал возню в комнате и грохот тяжелых шагов вперемешку с иностранными, режущими слух словами, которые явно были нецензурными. — Пока, спасибо, — выпалил Никифоров и сбросил вызов. В дверях появилось бледное, с сероватым оттенком, лицо Юри. Он тяжело опирался на косяк двери. — Вый…ди, — еле выдавил из себя он, прикладывая ко рту ладонь. Вскоре за захлопнувшейся перед носом Виктора дверью зашумела вода. Он присел на край кровати и замер, схватившись за голову руками. Всё как всегда усложнилось. *** Юри объявился через час, а то и дольше, растирая махровым полотенцем уши. Он выглядел гораздо свежее, уютнее. На нём была черная футболка и свободные домашние штаны, завязанные шнурками у пояса. Проявившиеся мешки под глазами придавали ему больной вид, но в целом не было похоже, что он выпил больше трёх бутылок шампанского. — Тошнило? — обеспокоено поинтересовался Виктор, подняв голову с подушки. Он, кажется, задремал, пока Кацуки мылся, и на его голове творился полный беспорядок. Никифоров выглядел по-настоящему помятым и пьяным, несмотря на то, что алкоголя в нём куда меньше. Виктор валялся на кровати всё в том же костюме, собрав вокруг себя комки простыней и одеяла. Рубашка была небрежно расстегнута, а узел галстука болтался, будто авангардное ожерелье на уровне его груди. Юри осторожно покивал, забрасывая полотенце на плечо и пряча глаза на самых, казалось бы, непримечательных предметах этой комнаты. Виктор чувствовал стыд в нем: во взгляде, в позе, выражении лица… А ведь он ещё фотографии не видел. И Никифоров находил это очаровательным. Да и вообще, наличие совести в сегодняшнем мире — редкий дар, и стыдиться своего поведения под шефе — это очень даже правильно. Единственное, будет жалко, если Юри не оценит своего мастерства в откровенных танцах на шесте: за это как раз смущаться не стоит, особенно при наличии таких соблазнительных ног. — Как-то рано у тебя детоксикация произошла, — пробурчал он, вновь утыкаясь лицом в подушку, — завидую… — Я не часто выпиваю… Юри присел на кровать возле его лица и положил руку на плечо Виктора, несильно сжимая, поглаживая, стараясь замаскировать нервозность, читающуюся в его бегающем взгляде. — Почему ты ещё здесь? — тихо спросил он. Никифоров осторожно покосился на него, внутри сражаясь с двумя противоречивыми идеями — сказать правду или сыдиотничать. Виктор долго смотрел на него, туго соображая и взвешивая, что же все-таки лучше. Но пауза настолько затянулась, что ответить дешевенькой шуточкой уже казалось невозможно глупым и неуместным. И, конечно, Юри это тоже понимал, раз его миловидное лицо резко приобрело такую серьезность. Красиво. Виктор разглядывал его вблизи, всё выуживая из уголков памяти воспоминания о том, как они танцевали почти лицом к лицу. Они были такими живыми, что у Никифорова закружилась голова от резких движений и ярких цветов, сейчас вносящих в его сознание путаницу. Печать усталости на лице Юри только придавала ему шарма. Опущенные ресницы, текучий голос… Даже болезненно красные веки и пятна румянца на скулах были будто каплями акварели на бледном холсте. Виктор представил, как краска расплывается в молоке, и в состоянии, близком ко сну ему, показалось, что сравнение крайне удачное. Он поднял уголки губ, представив в этом самом молоке два шоколадных шарика, как бы глаза Юри. И чем больше странных картинок он представлял, тем больше хотелось. — Виктор? — позвали его, мягко встряхивая за плечо. Никифоров вернулся в реальность, выманенный этим необычным голосом, и вновь уставился на его глаза, отмечая во взгляде эту пьяную пенку: Кацуки был спутан, несобран, хоть и пытался это скрыть. И Виктора успокаивало, что не его одного тут кроет. Он медленно выдохнул, и звук выходящего воздуха приятно отдался у него в ушах; он приблизился к лицу Юри, двусмысленно переводя взгляд с его губ на глаза, ведомый желанием наконец поцеловать его и, может, опьянеть еще чуть сильнее. Кацуки вздрогнул, но удержал себя на месте, и это развязало Виктору руки. Он мягко прикоснулся к губам Юри своими, провел руками по его плечам, ненавязчиво переползая на спину, подталкивая его ближе к себе. Казалось, что он не дышал вовсе. Никифоров нежно захватывал его губы, гладил, играя с волосами сзади, но ответа не получал. Внезапно Юри опустил голову, прерывая контакт. В ту же секунду Виктор убрал руки. — Я… — тихо начал он, смущенно дергая себя за штаны. — Я никогда не думал, что правда могу понравиться тебе… Никифоров нахмурился и исподтишка посмотрел на его лицо. Юри тут же дернулся, но Виктор не отступал, стремясь установить вновь контакт глаза в глаза. Они сверкали, напуганные и большие, будто Виктор ударил его, а не подарил нежный поцелуй. — Ты можешь понравиться кому угодно, — очень серьезно выдал он, останавливая Кацуки за подбородок, — ты очаровательный и сексуальный одновременно. Лица обоих вспыхнули от такого неумелого комплимента. Юри зажмурился и, не проронив ни слова, подался вперед, вновь соприкасаясь губами. Целовать Юри классно, невыносимо приятно, но целоваться с Юри — это уже что-то совсем другое. У него было мятное жгучее дыхание и обжигающие жаром губы, мягкие, пленяющие. Виктор прикрыл глаза и забылся, отгоняя страх прочь. *** Пуговицы, будто живые, отскакивали от дрожащих пальцев. Гулкое дыхание и обступивший влюбленных смог застилал глаза, мешал думать. Виктор притянул Юри к себе, чувствуя, как его гибкое тело извивается на нем, будто змейка, дразнит, дышит на его уши своим влажным дыханием, словно вот-вот отпустит до дрожи пошлую и мокрую фразочку. Снять рубашку представлялось в этом жарком аду практически невозможным. Никифоров уже не знал, куда делся его пиджак и куда внезапно испарилась футболка Юри, но кого вообще могут волновать такие мелочи, когда Кацуки скребет по спине ногтями, будто в попытках разорвать этот несчастный пласт ткани. Виктор держал его на своих коленях и несдержанно тёрся об него, неловко сталкиваясь лбами, а затем смазано целуясь, оставляя губы опухшими и скользкими от слюны. — Виктор… — сладко выдохнул Юри, изящно запрокидывая голову и смело забираясь пальцами под воротник, оглаживая полюбившиеся ему плечи. Никифоров прижался к пульсирующей венке, прикусил нежную, будто лепесток, кожу, оставляя небольшой красноватый след, тут же белеющий и превращающийся в пару алых точек. Он померил каждый сантиметр губами, стискивая Юри в объятиях, облизывал, воплощая свои фетиши. Его ключицы были особенно соблазнительно белые, и когда Виктор попробовал на вкус их, осторожные ладони резко соскочили с плеч и сжали волосы на затылке. На грани изощренного удовольствия, Никифоров простонал сам. Внизу приятно затянуло, Кацуки полностью раскрылся перед ним, неожиданно откидываясь назад и вытягивая руки над головой, будто модель эротического журнала. На его голове был полный беспорядок, а взгляд такой неосмысленный и дикий, что Виктора бросало в дрожь. Он соблазнительно облизывал алые губы и дразнился медленными движениями ногами то развязно разводя колени, то игриво пряча промежность. Никифоров глубоко дышал и еще несколько мгновений не мог пошевелиться, нервно укладывая поднятые дыбом волосы. Рубашка скатилась с него, оголяя усыпанные каплями пота шею и грудь; полы запутались в ремне, придавая Виктору еще более загнанный вид. Он резким движением отбросил ее в сторону и навалился на Юри, жадно целуя его тело, лаская отзывчивый живот, вздрагивающий от щекотных прикосновений. Когда он спустился еще ниже, то вновь почувствовал, как пальцы Кацуки оставляют на его теле царапины, но это только подстегивало мужчину, заставляло вспоминать, что они пьяны и сейчас не до романтики. Как же ему хотелось смотреть на Юри сверху, видеть его густо-розовые пятна на щеках и блестящие глаза, подернутые пьяной пенкой. Ему как никогда хотелось оказаться на уроках балета среди зеркал и трахать Юри посреди зала, видя каждую дрогнувшую мышцу на его лице. Виктор сжал пальцы на резинке его штанов и резко дернул, одновременно с этим прижимаясь губами к его губам, ловя вырвавшийся благодарный стон. Никифоров почувствовал, как Юри согнул ногу, неизбежно сажая Виктора на своё колено, и от этого простейшего способа возбудить партнера внутри болезненно засосало. Никифоров напряженно закусил губы, и Кацуки миролюбиво облизал их, будто успокаивая, мягко придерживая его лицо в ладонях. Виктор за ноги рывком подтащил Юри к себе и развёл их, нетерпеливо стягивая мешавшие штаны. Выше обтягивающего черного нижнего белья были красные полосы, и Никифорова так и тянуло прикоснуться к ним языком, что он и сделал. Он бесстыдно облизывал всё, к чему тянуло, оттягивая резинку трусов всё ниже, пока не почувствовал подбородком начисто выбритый лобок. Юри особо громко вскрикнул, когда Виктор облизал и его, плашмя проводя мокрым языком по нежнейшей коже. Никифоров довольно поднял на него глаза, его подбородок блестел от слюны, и он дышал, как собака, будто обезумел от всего вихря ощущений. Кацуки смотрел на него с надеждой: его глаза были раскрытыми, блестящими, он хаотично водил руками по своему телу, а затем медленно накрыл затылок Виктора ладонью и требовательно толкнул вниз. Последнее, что он увидел, был узкий пронзительный взгляд того, кто уж точно знает толк в сексе, хотя по его сочащемуся члену так не скажешь. Никифоров с удовольствием обхватил напряженный ствол ртом и сжал губы, будто просто целовался взасос с особо длинным языком. Он опускался всё ниже на выдохе и напряженно пыхтел, чувствуя, что совсем скоро член достанет ему до горла. А подавиться совсем не хотелось, особенно перед Юри, который сейчас орал так громко, словно ему вообще никто никогда не сосал. Кацуки жестоко тянул Виктора за волосы, явно забываясь, но эта боль отдавалась приятным томлением в паху, и Никифоров, не удержавшись, сунул руку под ремень, пытаясь хоть немного разрядить напряжённое таким острым желанием тело. Виктор с громким чпоком выпустил член изо рта и сжал его, отвлекая Юри от себя любимого. — Эй, Юри, — хрипло выдал он, вновь ложась на него сверху, запрещая трогать себя руками, — тебе что, не сосал никто? Ты вообще занимался сексом? — Виктор влажно поцеловал его почти не касаясь губами, только пропихивая в рот язык. — С женщинами? С мужчинами? Или ты так ведешь себя, потому что я Виктор Никифоров? Кацуки издал долгий протяжный стон, он впился в плечи Никифорова и изо всех сил стал дергаться под ним, стараясь получить трение. — Извини-и, — просипел он, пряча лицо в шее Виктора и лихорадочно выцеловывая ее. — Так девственник или нет? — неожиданно жестко для себя выдал Никифоров и прибил его к кровати своим телом, совсем не давая двигаться. Влажный от слюны член щекотал ему живот, и Виктор чувствовал, что совсем скоро взорвется сам, если не снимет эти чертовы штаны. — Я с женщиной был! Был… — вскрикнул Юри так надрывно, будто сейчас заплачет. — С мужчиной хотел очень, но там… Я только немножко… — его «немножко» звучало настолько абсурдно в контексте секса, что невольно это вызывало смех. Кацуки звучал так жалобно, что когда Виктор взглянул на его лицо, то не был удивлен, увидев застывшие в уголках глаз слезинки. — Я много фантазировал о нас, очень много, но никогда всерьез не думал, что… — слеза скатилась по его щеке, и Никифоров не выдержал. Он осторожно слизнул влагу с его лица и ласково зашептал ему на ухо сладко-приторные обещания о том, как ему будет хорошо, какой он красивый, какой привлекательный и сексуальный. Никифоров мягко прикоснулся пальцами к его щекам и отпрянул, свешивая ноги с кровати. — Стой! — Виктор убрал руки от ремня. Юри смущенно стряхнул трусы с щиколоток и остался совершенно голым. Он медленно подтянул колено к груди, скрывая самое сокровенное, почувствовав на себе внимательный жадный взгляд. — Я сам хочу, — его глаза очаровательно избегали самых пикантных частей тела Никифорова. Кацуки подполз к нему, медленно покачивая бедрами, и аккуратно спустился с кровати, оказываясь перед Виктором на коленях. Он накрыл его бедра ладонями и выжидающе посмотрел на своего бога, сглатывая, причмокивая губами. Никифоров откинулся назад и медленно выдохнул, пристально наблюдая за тем, как несмело руки Юри скользили по его ногам всё ближе к складкам на ширинке. Он неожиданно остановился в момент, особо близкий к истине, и Виктор нетерпеливо дернулся. — Отвернись, — Кацуки попытался сказать это серьезно, но его голос так и сквозил смущением. Никифоров послушно отвернул голову и прикрыл глаза ладонью. Ему определенно нравилась эта игра. Звук звенящей бляшки будоражил его воображение. Он тихо простонал, когда почувствовал, как долгожданно молния ширинки с шелестом расходится. Темнота душила его в ощущениях, и теплое дыхание на члене будто было самым пиком блаженства, лучше, чем все оргазмы за всю его жизнь. — Юри, ты что? — удивленно выдал он и тут же раскрыл рот в немом протяжном стоне. Возможно, Виктор уже был перевозбуждён, но внизу живота всё закручивалось, будто натянутая до предела пружина. Кацуки медленно ласкал его член через нижнее белье, посасывая, целуя… Его губы были так нежны, а вздохи так искренни, что Никифоров еле держался. — Юри, я могу… могу… — язык у него заплетался, а мысли спутывались, оставляя в голове только белый шум. Кацуки медленно стянул с него белье, и Виктор закрыл лицо руками, скуля от нахлынувших единой волной новых чувств. Юри неумело обсасывал член с разных сторон, не решаясь взять его в рот. Он подрачивал Виктору у основания и облизывал напряженный ствол по всей длине. Особенно головку, сочащуюся смазкой. Никифоров аккуратно приоткрыл глаз, и лучше бы он этого не делал. Юри так блаженно выглядел с его членом у рта. Вязкая сперма протянулось тонкой нитью от головки до его языка, на котором он держал, будто в мисочке, мутную жидкость. Виктор напряженно сжался и стиснул зубы, торопливо отгоняя столь откровенный образ от себя. Он должен собраться. Он не может вот так быстро опустить флаг. — Господи, — Никифоров сжал в кулаке мягкие густые смоляные волосы, — Юри, встань, пожалуйста. Кацуки посмотрел на Виктора честно распахнутыми глазами и медленно облизнулся, размазывая сперму вокруг губ. А затем послушно выпрямился, демонстрируя свое поджарое тело целиком. Юри сконфуженно закрылся и опустил глаза в пол, толком не зная, куда их ещё можно деть. — Тебе не понравилось? — трогательно спросил он. — Эй, — Никифоров нежно взял его за руку и притянул ближе к себе, — наоборот, так понравилось, что я плохо мог себя сдерживать, — Виктор внимательно оглядел его: розовые щеки, милая поза. Кацуки был похож на девственного мальчика по вызову, хоть россиянин и посчитал такое сравнение оскорбительным. — Иногда мне кажется, что у тебя раздвоение личности… У Виктора сбилось дыхание от одних только воспоминаний о том, как развратно Юри выглядел у его ног. Кацуки менялся от случая к случаю, словно играя в какую-то странную возбуждающую игру, то пошло разводя ноги и заставляя Никифорова взять в рот, то внезапно становясь чистым, как стеклышко, мальчишкой с розовыми щечками. В любом случае Виктору нравилось. Он потянул Юри на себя и поцеловал. Влажно, раскованно, чувствуя, как с его губ осыпаются крошки подсохшей спермы. Он направил его ладонь к себе, провел расслабленными пальцами по животу, а затем приложил руку к напряжённому члену, пульсирующему от желания. Кацуки зажмурился и испуганно хмыкнул, но не одернул руку, напротив, начиная несмело ласкать. Он также позволил вновь повалить себя на кровать и охотно сел на Виктора сверху, дозволяя трогать свою поясницу и подтянутые ягодицы. Они долго целовались и гладили друг друга, не решаясь прервать прелюдию. — В тумбочке должен лежать презерватив, — внезапно прошептал Юри и откровенно потерся о Виктора. Его глаза горели, и он делился этим огнем с ним. — Погоди, Юри, — вопреки желанию выпалил Никифоров, — ты же не хочешь… — Хочу, — капризно выкрикнул Кацуки, и у Виктора округлились глаза. Он мягко погладил его по бокам и зарылся пальцами в волосы, заставляя посмотреть на себя. — Нельзя же заниматься этим вот так просто, нужно было подготовится… Н-н… Купить смазку, — последнее вышло у него действительно тихо, — обстановку выбрать получше… В конце концов ты с мужчинами «немножко», поэтому нужно быть осторожнее… Виктор чувствовал себя на уроке полового воспитания, да и Юри очень уж напоминал подростка своим далеко не возбуждающим лицом. Он возмущенно надулся. — Ну… — начал Кацуки с явно читающийся обиженной интонацией, он притерся к Никифорову еще ближе, намеренно возбуждая его хаотичными поглаживаниями. — Но мы же можем сделать это осторожно. Я хочу. Виктор несмело обнял его и аккуратно поцеловал в макушку. Юри всё еще пьяный, и сильно. И то, что будет утром, не давало ему покоя. — Я тебе не нравлюсь? — вновь очаровательно спросил Кацуки, пытаясь повторить эффект с предыдущего раза. — Юри… — тяжело вздохнул Никифоров. Через пару коротких фраз и долгих вздохов, он согласился, ведомый одним только громким «сейчас». *** Гул ночного города пробивался сквозь распахнутое окно, из которого тянулся длинный холодный шлейф. Виктор поежился и теснее прижал к себе Юри. Стало теплее. На крохотной односпальной кровати в дешевеньком отеле было удивительно уютнее, чем в кровати с балдахином. Никифоров нежно поцеловал Кацуки в плечо, пряча улыбку, которая сама собой появлялась на губах. Юри тяжело посапывал и чмокал губами во сне, очаровательно перебирая пальцами одеяло. Устал. Они оба всё еще были мокрыми от пота, а от наружной части постельного белья разило сексом. И этот запах постоянно навязчиво крутился вокруг, хотя обычно Виктор быстро привыкал. В полумраке комнаты всё казалось ему враждебным, холодным, кроме, конечно, этого маленького постельного мирка. На письменном столе желтый уличный свет очертил черный силуэт опустошённой бутылки вина. Никифоров опустил ресницы и отвернулся. Слишком уж не хотелось верить, что всё самое хорошее с ним происходит по пьяни. Он спрятал нос в горячей шее, усыпанной едва заметными пятнышками красноватых засосов и вдохнул запах Юри, который стал ему внезапно очень близким и совершенно не противным. Странно, как по-разному можно воспринимать пот других людей. Виктор мог поспорить, что Кацуки пах луговыми цветами, особенно по сравнению с тем, что он испытывает в мужской раздевалке. Обнаженные, кожа к коже… Никифоров уже забыл, каково чувствовать в такие моменты уединение. Вокруг словно звучала тишина, не зависимо от того, сколько постов ГАИ были потревожены в эту ночь. Виктор аккуратно погладил бок и проследил его изгиб до ягодиц, очерчивая их кончиками пальцев, словно мог навредить одним только неосторожным касанием. Юри встревоженно выдохнул. Никифоров мог только догадываться, сколько синяков оставил ему на бедрах и попе, но и видеть не очень хотел. В его голове постоянно крутилась одна единственная эгоистичная мысль: он никогда еще так не любил своё имя. Оно вырывалось изо рта Юри совершенно преображенным и таким красивым и сладким, что внизу всё скручивалось в узел от одних только воспоминаний об этих стонах. Была бы его воля, они стояли бы на репите в его плеере. Виктор поднял глаза на хрустальную люстру и тут же вспомнил, как она тихо позвякивала, раскачиваясь от толчков. Он взглянул на мобильный телефон, в куче скомканных брюк, и перед глазами встала картинка того, как он истошно вибрирует, когда Виктор выцеловывал послушно выгнутую под ним поясницу. Всё в этой комнате хранило судорожные вздохи, вскрики, казалось, до сих пор звенящие в батареях, стук изголовья об стену. Это всё словно наступало, давило, момент проникновения постоянно приходил на ум, и этот долгий срывающийся стон Юри разрывал сознание, заставляя распахнуть глаза, как от самого дикого кошмара. Всякий раз, когда рамки век расходились, большая стрелка на часах уходила всё дальше. Она ползла всё ближе и ближе к роковому «девять», и Виктор чувствовал, что у него сдают нервы. В каждом тихом вздохе своего дорогого Юри он слышал короткое признание в любви и одновременно с этим понимал: это не просто секс. И каша, которую они заварили, еще нужно будет расхлебывать.