Наказание

Опустошенность заполнялась тяжелым чувством усталости от каждого прожитого дня. Очередной звонок будильника, скудный завтрак и утомляющие тренировки: до сбитого в единую нервную линию пульса, до буроватой пленки поверх кожи, до полного отупения, отбивающего в голове ритм смерти, пока Расемон, больная в своей ярости способность, безуспешно пытался хотя бы коснуться цели — все казалось последним. Из тела рвалось не сердце, но жизнь, стекала с потом и кровью, выдыхалась с углекислым газом и отпечатывалась на ботинках Дазая. Тот брезговал бить руками и тщательно обтирал подошвы об Акутагаву — валяющегося на полу, хрипящего и изможденного — который мог лишь выхаркивать с кровью протест — и ни капли не долетало до лакированных носов. Грань хаоса опасно сверкнула под солнцем, и в один момент Акутагава сорвался. Ковыляя домой по узкому переулку, насквозь пропитанному запахом мочи и гнилой рыбы, он заметил у мусорного бака двух бездомных. Они смеялись. В груди закипела зависть, от которой вновь сперло дыхание и закололо в боку: кто решил, что бездомные, со спутанными паклями вместо волос, в драных куртках на голое тело и грязными руками, греющимися о стаканчики дешевой лапши, могут быть счастливее его, пса Портовой Мафии?.. В носу Акутагавы что-то хлюпнуло, и он рухнул на колени. В следующий момент уши заложило от пронзительного всхлипывающего крика, костяшки пальцев бессмысленно забили по асфальту, а сгорбленная спина задрожала, точно от рыданий. Вот только слез не было — лишь два трупа и дымящаяся лапша, безвольно свисающая с края пластиковых стаканчиков. Акутагава медленно пополз к телам — то ли убедиться в отсутствии пульса, то ли… Вторая причина даже не успела додуматься. Правую ладонь отдавил чей-то ботинок. — Какое жалкое зрелище. — Презрение в голосе Дазая ни с чем не спутать, оно опутывало Акутагаву лучше любых цепей, вынуждая униженно вслушиваться в каждую букву несправедливых обвинений. — Пес Портовой Мафии не нашел более достойных соперников, чем парочка бездомных, вооруженных палочками для лапши? Акутагава что-то прорычал, дернул ладонь — бесполезно, носок ботинка начал ввинчиваться сильнее. Рефлекторно попытались сжаться немеющие пальцы, а один из хрящей премерзко хрустнул. Тяжело захрипев, Акутагава поднял голову, с трудом фокусируя взгляд на Дазае: — Я просто… Но Дазай даже не слушал. Убрав ногу, брезгливо скривил губы и вытащил из кармана носовой платок. Белоснежный — и явно ненадолго. Дазай быстро и методично обмотал им пальцы, словно очередным слоем бинтов, и поднес их к голове Акутагавы. — Ничто не сломит тебя быстрее, чем собственная ярость. И Дазай схватил Акутагаву за волосы, оттягивая его голову назад, чтобы практически сразу ткнуть носом в асфальт. В последний момент тому пришлось упереться ладонями сильнее, напрячь мышцы и, напряженно скрипя зубами, поднять голову. Гнев нарастал, прыгал бурыми пятнами перед глазами и рвал пространство Расемоном — смертоносные ленты скалили челюсти с неслышным, но ощутимым — даже на расстоянии! — шипением обвиваясь вокруг шеи Дазая, грозя бессмысленно сомкнуться в любой момент. Пш-ш-ш-ш. Тот развеял способность в долю секунды, и на лице его не отразилось даже показной скуки. Акутагава вдруг ясно — до резкого укола в самое сердце — ощутил, насколько Дазаю все осточертело. Все, что связано с Акутагавой Рюноске. Дазай встряхнул его — равнодушно, чисто превентивно, чтобы тот не рыпался, — и поволок обратно. Макушку пронзила жгучая боль: казалось, против Акутагавы обернулись даже волосы — выдрали за собой тонкие лоскутки кожи, утянули пару капель крови, оставляя за собой невыносимо зудящее жжение. Акутагава мрачно сплюнул выпавшую пломбу — амальгама приказала жить вечно от зубного скрежета — и, пережав запястье Дазая, вырвался. Ладонь невольно пробежалась по голове, цепляя жесткие волосы и давая разрешение на короткий вздох — ему показалось. Дазай же продолжал идти вперед, и недобро напряженные плечи словно физически прорывали воздух. Потребовалось три шумных выдоха, чтобы понять: тот не обернется. И не осталось ничего, кроме как пойти следом, пряча разбитую ладонь в карман, а взгляд — за поднятым воротом плаща. Гнев поглотила горечь, растекающаяся по организму с прежней усталостью, вольготно проникающая в каждую клетку тела и безжалостно сжимающую сердце после каждого удара. Грязь переулка постепенно стиралась под давлением свежезалитого асфальта и разрастающихся аляпистых пятен ларьков. Солнечный свет пробивался из-за небоскребов полосами, выстилая по улицам собственную зебру, с которой Дазай вскоре свернул налево. К заливу. Акутагава повернул следом не раздумывая. В его жизни не было еще дороги, по которой не ступал Дазай, чьи остывшие следы без устали читались раз за разом. Склад, на котором Акутагаву втаптывали в пыль каждый день, встретил их привычной тишиной. Затемненный, с едва проникающим сквозь мутные окна светом и грудой разломанных ящиков. Акутагава невольно сглотнул, вспоминая, как часто он разбивал их спиной — и только сегодня трое лишились привычной формы. Доски ломались легко, с веселым треском, но в какой-то момент их заглушил удар торса о цементные кирпичи. Они били яростно, без сожалений, и выдирали из легких воздух, отчего Акутагава скатился на пол в приступе кашля. Привычно тяжелого, но все также ненавистного Дазаем. — Жди здесь, — коротко велел тот, швыряя сдернутый с ладони платок ему под ноги, прежде чем скрыться в боковом помещении. Лоб прорезали напряженные морщины, и пришлось заставить себя опуститься на ближний ящик. Пальцы нервно цепляли кожу брюк, что нехотя отлипала от пропотевшего тела. Нос забивал запах пыли, сухого дерева и цементных крошек, но Акутагава не позволял кашлю вырваться наружу. Напряженный, подобно тетиве, он всматривался в затемненный угол, из которого вскоре вернулся Дазай. Холодный, сосредоточенный, с пристывшей к губам усмешкой — он завораживал как никогда ранее, словно из милости позволяя отслеживать каждое свое движение. И Акутагава не сразу заметил в его руках ящик мятого проржавевшего железа. — Видишь ли, — в голос Дазая вкралась обманчивая мягкость, — мне не доставляет никакого удовольствия тратить время на твое обучение. — Он приблизился вплотную и легким толчком бедра заставил Акутагаву развести ноги шире. — Потому что оно… — Дазай вклинился меж тощих ног, что инстинктивно напряглись от его прикосновений, властных и резких, и выдохнул, словно в забытье: — Без-ре-зуль-та-тив-но. — Загадочный ящик толкнул Акутагаву в грудь, и тот поморщился сильнее, раздраженнее, безумно не замечая, что переставал дышать. — Но сегодня твоя вспышка гнева подсказала мне идеальное решение. Усмешка оттаяла, осветила мрачное лицо и окончательно перекрыла Акутагаве кислород. Руки невольно вцепились в полы пиджака Дазая — вызвавшая нервную дрожь его близость ее же и подавляла, а по ушам ударил сухой щелчок. Акутагава резко вдохнул. На расцарапанном металлическом дне покоились нож для колки льда и старый молоток, чья рукоять была покрыта клейкой лентой. Выудив узкий, напоминающий шило, инструмент, Дазай небрежно отставил ящик. Тонкое острие ткнулось в тонкий нос и спустилось вбок, по крылу. — Знаешь, Акутагава, мне всегда хотелось, чтобы в тебе было больше послушания, — очередная обманка-надежда вплелась в голос Дазая, чуть склонившего набок голову и даже с какой-то — а не наигранной ли? — нежностью разглядывающего блеклые, быстро исчезающие, оставленные ножом следы. — Своего рода благодарность… На которую ты, конечно, не способен. Дазай закончил быстро и жестко, тонкие брови сошлись на переносице, и он ткнул острием в уголок правого глаза Акутагавы. Даже сквозь веки склеру задел холод и ярость тонкой стали, но гордость не позволяла отстраниться, наоборот — Акутагава подался навстречу, отчего лезвие скользнуло вбок. Прямо в глазницу. На удивление, боли не было. Склера не торопилась вытекать. Нож задел лишь верхние слои кожи, Дазай же ранил глубже. Бесконечный поиск новых способов унизить Акутагаву, казалось, захватил его с головой, и, когда в руке мелькнул молоток, внутри все догорело в один миг. Не осталось ничего, кроме опустошенного Дазаем сознания, неумолимого силуэта меж собственных бедер, и ножа, готового пробить кость глазницы. Акутагава сглотнул — неслышно, в невнятной попытке образумить самого себя — и, прикрыв глаз, мягко направил нож выше, изгибая тот по направлению к мозгу. Веко болезненно щипало, с губ сорвался короткий всхлип — человека, не способного отступить — и пять пронзающих его самого слов: — Мертвый пес не способен ослушаться, Дазай-сан. Пять коротких, пропитанных упрямством и неоправданной надеждой на взаимность, слов. Глаза защипало, и Акутагаве пришлось все шире распахивать левый, подставляя роговицу под сухую ласку ветра. По губам пробежалась неестественная ухмылка, и Дазая отчетливо перекосило. И по ножу молоток ударил без сожалений. Акутагава вздрогнул, настойчиво дернул пиджак Дазая и начал проваливаться в мучительную тьму, сопровождаемый лишь хрустом глазничной кости. Его губы беззвучно шевелились, уши заполнял осторожный стук молотка, а глаз заливала кровь из пробитой кожи. Но прежде чем померкнуть, мутнеющий взор уловил ноту колебания в движениях Дазая — чего было достаточно, чтобы не остановить его. Снова.