Немного больше, чем дозволено

      Фёдор никогда не позволял себе больше, чем ему требовалось. Это было исключение. Огромнейшее исключение, состоящее из копны рыжих волос, мутных голубых глаз, расстегнутой белой рубашки и затёртых красных запястий, окутанных наручниками. Такая эстетика всегда доставляла Достоевскому долю своеобразного, более заниженного самим Богом, удовольствия. Крыса не может позволить себе большего, чем ей дано, но он позволил. И был счастлив тому, что переступил через рамку этого невидимого барьера.       Дазай всегда позволял себе больше, чем ему нужно. У него не было рамок, границ или выбора пути. У него было готовое решение. Правда, решение это не всегда было верным. Теперь же Фёдор легко сыграл на этом, сбежав из своего убежища в первых рядах. Осаму бы не понял, что глава так просто покинет свою нору; слишком просто. Один маленький просчет, и крыса может укусить тебя. Только в этот раз она не укусила. Не укусила тебя.       Чуе было плохо. Жарко, сухо, неприятно, сковывающее чувство окружало тело, больно. Его руки были прикованы к чему-то. Если вглядеться, то это напоминало шест, на котором разные шлюхи в стрип-барах показывают свои дешевые танцы. Изображение мира было размытым, а тусклое освещение мешало сфокусироваться на чем-либо. Как он тут оказался? Накахара помнил лишь то, как его вытащили из книги и закрыли глаза.       «Отвратительно», — подумал Чуя, обнаружив на полу что-то мокрое и липкое, такое холодное, но совершенно чужое. Смазка. Её была куча. Откуда и для чего? Накахара догадывался, но молился, чтобы это было неправдой или сном. Зрение стало фокусироваться, и рыжий начал оглядываться. Он находился в комнате, которую очень большой не назовёшь: пыльные стены, а кругом один бетон, что занимал основную часть помещения. Тусклое белое освещение, чем-то похожее на свет с небес. Нет, не на солнце, а на что-то выше этой звезды. Маленькая лампочка, что находилась над головой Чуи, была единственным источником света, словно сам Бог сказал ей дарить его этой комнате. Нет, скорее подвалу.       Обладатель рыжих волос тряхнул головой и с ужасом обнаружил, что на его голове нет шляпы. Это начинало раздражать Накахару, которого заперли в непонятном помещении, связали руки и… Раздели? Любитель прекрасных шляп только заметил отсутствие на себе штанов. Это уже стало напрягать, а вот магическое исчезновение трусов — пугать. Чуе стало невыносимо противно от того, что его кто-то раздевал, возможно даже трогал в тех местах, где трогать можно только одному человеку. И этим человеком был чертов мудак, который носил свои «неописуемые» бинты, скрывая ужасные шрамы, которые, к слову, рыжий ненавидел. Ненавидел сильно, но больше ненавидел обладателя этих шрамов — Осаму Дазая.       Их отношения «немного» отличались от отношений обычных пар. Один раз они сходили на свидание, после которого оба уснули на улице, так и не дойдя до столь желанного дома. После этого Двойной черный на свидания не ходил. Отношения бывших напарников были основаны на взаимной нелюбви, а еще необходимости друг в друге. Чуя не представлял своего утра без надоедливой наглой морды под боком, которая грела его ночью и будила в будни. Накахара очень сильно ценил эту тонкую нить, что удерживала хрупкую любовь между суицидником и мафиози. Да, рыжий ненавидел Дазая, потому что слишком сильно любил этого мудозвона, который хотел умереть при каждом удобном случае.       Чуя попытался освободить свои руки из железного плена, но что-то помешало ему. Это напоминало способность Осаму, когда тот останавливал мафиози в порыве безумия. Его чем-то накачали. Накахара знал, в чем заключается главная цель его врагов — Достоевский хотел уничтожить всех эсперов, что просто не могло остаться без внимания; ведь наверняка крысы пробуют крысиный яд с помощью других. Похоже, что образец такого «яда» использовали на шляпнике, который теперь не мог выбраться из этой ловушки.       «Я рад, что ты очнулся так скоро», — Фёдор стоял в проходе, медленно подходя к своей добыче. Да, этот взгляд, коим был одарен ценитель дорогого вина, совершенно не внушал доверия. Это был взгляд голодного существа, хитрого лиса, который поймал долгожданного кролика. Как же долго он его выслеживал и собирал информацию!       Чуя вздрогнул, смотря на человека в шапке, что стал приближаться. Его чёрная накидка легонько качалась из стороны в сторону, создавая не самую приятную атмосферу:       — Так это ты! Выпусти меня немедленно, психопат! — возмущённо крикнул Накахара.       — Думаешь, что я так легко тебя отпущу? — он хихикнул, — Столько усилий было потрачено, чтобы привести тебя сюда, поэтому прости, но я тебя не выпущу. Как же долго я ждал этой встречи!       В какой-то момент рыжему стало дурно, а тем временем Фёдор спустился ниже, хватая пальцами подбородок мафиози. Он осматривал Чую с разных ракурсов, видел эту ненависть и отвращение в глазах, смотрел на красивые черты лица, что так похожи на женские благодаря длинным волосам. Ему нравилось это зрелище. Видеть личную подстилку Осаму перед собой, практически голую и беззащитную, было очень приятным чувством, словно Достоевского наполняла сущая мерзость и лицемерность, которые так усердно завывали глубоко в сердце.       Фёдор — гений, обладатель великого ума, а сейчас он смог получить в свое распоряжение вещь, которая принадлежит Дазаю, такому же гениальному, как и сама крыса. Но крысы всегда были хитрее. Суицидник упустил всего одну деталь, а это стоило ему целым поражением, не только в битве, но и в собственных чувствах. Русский прекрасно понимал, что детектив найдет его новое укрытие, заберет Накахару назад, но разве можно было не воспользоваться этим шансом? Шансом навсегда изменить отношения Двойного Черного. Шансом овладеть запретным плодом, что так прекрасен и сладок. Достоевский не был влюблен, нет, — он был помешан на мафиози. Такое отвратительно называть любовью, потому что именем такому является похоть.       Чуя попытался вырвать свою голову из этих омерзительных, чужих и холодных рук, но крысы имеют цепкий захват, а еще острые зубы. Черноволосый обладатель ушанки склонился над рыжим пленником и впился ему в плечо, оставляя свою метку на чужом теле. Накахара вскрикнул от резкой и неожиданной боли, в глазах потемнело на несколько секунд, а затем русский стал зализывать место своего укуса. Он определенно докажет, что был тут, а камера, висящая в самом углу, лишь подтвердит это. Яркое сине-красное пятно красовалось на шее мафиози, которого такой расклад вообще не устраивал. Где же ебучий Осаму, когда он так нужен? Жаль, что герои иногда появляются слишком поздно.       Достоевский вытащил из кармана небольшую коробочку, а затем, достав оттуда шприц с каким-то препаратом, закрыл и убрал обратно. Крысы всегда играют нечестно:       — Убери от меня эту херь! Даже не смей меня трогать, подземное отродье! — Чуя перешёл на крик.       — Тише-тише, не беспокойся, ведь это — обычный афродизиак, — Фёдор действительно хотел забрать в эту ночь всё. Даже здравый смысл всего происходящего.       Игла входила плавно, хоть любитель шляп и вырывался, стараясь помешать человеку, который явно превысил черту положенного. Достоевский откинул пустой, уже никому ненужный прибор в сторону. Накахару потряхивало. Чуя был в ярости, в гневе, у него была истерика. Страх, неизвестность и тягучий жар в теле смешались, заставляли мафиози таять на глазах. Легкий румянец выступил на щеках рыжего, а русский с удовольствием наблюдал за этим. Противная ухмылка вылезла на его лице.       Достоевский знал, что Дазай знал, что он знал, но детектив не учел этого. Зато теперь, когда Чуя в логове врага, Осаму может посмотреть на шоу, которое снимали специально для него. Будут снимать. Афродизиак сделал своё дело, поэтому теперь Накахара томно дышал, лёжа на полу. Ему стало невыносимо жарко, а тугой узел крепко сцепился внизу живота. Мысли куда-то пропали в один миг, словно это страшный сон. Исчезла тревога и страх, но разум не сдавался, поэтому местами картина мира менялась. Достоевский слишком быстро оказался рядом, присев между ног Чуи, которые легко поддались рукам русского.       Любитель вина попытался свести нижние конечности, хотя бы чуть помешать тому, что должно произойти. Жаль, но это не помогло. Фёдор аккуратно достал тюбик смазки из кармана, а затем нанёс прозрачную жидкость на пальцы. Рыжий неожиданно заскулил, смотря, как тягучая масса расплывается в руках Достоевского. Он жутко хотел снять напряжение, что накопилось в районе паха. Стояло деревянно. Чуя двинул бедрами и стал ёрзать от мучительного возбуждения.       «Остано-ахх-вись», — мафиози застонал от пальцев, вошедших в неразработанное отверстие. Частицы здравого смысла мелькали среди расплывчатых желаний о черной похоти, поэтому рыжий прекрасно понимал только одну вещь. Посреди его разведённых ног сидит никто иной, как Достоевский. Это не Осаму. Нельзя позволять ему трогать себя, нельзя поддаваться, нельзя сдавать позиции, но слишком поздно. Чуя закусил губу, чтобы не стонать от нахлынувших ощущений от растяжки внутри. Фёдор заметил это, а затем резко схватил рыжего за подбородок, заставляя открыть рот. Русский очень вовремя нащупал небольшой бугорок внутри мафиози и нажал на него, оглаживая пальцем, растягивая больше отверстие Накахары. Любитель шляп не смог сдержать похабный громкий стон, что прошелся по ушам Достоевского, лаская и окутывая изнутри темную душу.       — Признайся, Чуя-кун, тебе приятно, даже если тебя трахает не суицидник, которого ты так сильно не любишь, — крыса усмехнулась, а затем резко, одним прикосновением руки, нажала на простату, вытаскивая еще один прекрасный звук из возбуждённого коротышки. Рыжему глубоко в душе было обидно от того факта, что Дазай не пришёл ему на помощь, но ведь никто не мог знать, что все обернётся сексом в грязном подвале. Накахара извивался, а Фёдор тем временем перешёл к члену мафиози. Он трогал его везде, гладил сверху вниз горячую плоть, тёр мошонку, аккуратно сминая яички, а затем водил рукой по красной головке и основанию. Достоевский получил власть над этим телом, шептал страшные, похабные, оскорбительные вещи рыжему прямо в ухо. Лучшего бойца мафии разложил глава крыс в каком-то убогом месте. Просто прелестно.       Накахара пытался освободить руки от наручников, которые очень сильно натирали запястья, но делал себе лишь больнее. Чуя был готов скулить и умолять; необходимо, чтобы ему вставили. Он хотел заплакать, но гордость не позволяла так унизиться перед врагом. Достоевский вытащил пальцы под недовольный стон, а затем расстегнул свою ширинку. Резкий звук молнии заставил мафиози зажмуриться и прикрыть глаза. Он ненавидел Фёдора всей душой, но ещё больше ненавидел себя, за то, что позволил лапать свое тело другому человеку.       — Накахара-кун, какого это? Расскажи мне, — глава крыс расплылся в улыбке и резко вошёл в подготовленное тело, задевая бугорок простаты. Рыжий выгнулся и хрипло простонал, не желая отвечать на вопрос. Он хотел упасть, но шест поддерживал его спину. Чуя подскакивал от каждого толчка, стараясь насадиться больше, хотя больше было уже некуда. Разум полностью отключился, оставив бедного любителя шляп во власти похоти и афродизиака. Какие-то жалкие его остатки кричали о неправильности происходящего, но тело совершенно не слушалось, прогибаясь под бледными руками. Крыса. Это самая настоящая крыса.       Достоевскому нравилось ощущать узость внутри рыжего мафиози, нравилось чувствовать запах огненных волос. Обычное влечение, похотливое удовольствие и использование. Фёдор бы забрал Накахару к себе навсегда, но один знакомый суицидник изрядно мешал такому исходу. Стоны Чуи возбуждали сильнее всяких средств, били в голову и рвали на части разумность таких действий, оставляя в обладателе белоснежной шапки удовлетворённый эгоизм. Настоящее преступление. Русский кончил, а Накахара успел спустить целых два раза. Похоже, химический возбудитель был прекрасным, а Достоевский не зря потратил на него столько денег. Черноволосый стал собираться и поспешил покинуть этот тёмный подвал, пока сюда не явился «спаситель».       И он явился. Слишком поздно. Дазай смотрел на свою связанную половинку Двойного Черного. Внутри что-то ёкнуло и надломилось. Суицидник скрипнул зубами и стал отвязывать бессознательное тело мафиози, стараясь не нанести новых повреждений. Кажется, тот отключился во время секса. Детектив оглядел тело возлюбленного и досадно отвел взгляд. Он не должен был этого допустить! Чёртова кассета с произошедшем уже лежит в его почтовом ящике. Чувство вины бушевало внутри, когда Осаму кутал в собственный плащ такое маленькое существо, которое он, к сожалению, не смог сберечь. «Прости, Чуя, я опоздал», — тихим голосом заключил Дазай и отправился подальше от этого места.

Достоевский ответит за то, что нарушил границы дозволенного.