Боль ушла

Тарьей чувствовал себя разбитым, как зеркало. В осколках еще что-то отражалось, какая-то жизнь, но целостной картинки уже не увидеть. Он сидел в кафе, вместе с Давидом, который увлеченно рассказывал об очередном сериале. Он почти не слушал, гораздо больше его занимала собственное кровоточащее сердце. В ушах, перебивая монолог Давида, не замечающего состояние друга, все еще звучал голос Румена. — Я больше так не могу, нам лучше расстаться. Тарьей уже несколько дней переваривал эти слова, он разобрал фразу на составляющие, и каждую лексическую единицу рассмотрел со всех сторон. Он устал думать об этом, но мысли о разлуке с Руменом не покидали. Прошел всего месяц с тех пор, как они стали встречаться, конечно, в тайне от всех, всего месяц! 4 недели, 30 дней, 730 часов, 43800 минут и почти два миллиона секунд мечты, воплощающейся в реальности, в его теперь разрушенной до основания жизни. Было больно. Может быть он «излишне драматизировал», как сказал Румен, когда Тарьей залился перед ним слезами, а может быть видеть, как все, что он хотел, что приносило ему такую радость и желание жить, все это в одночасье было уничтожено — действительно приносило такую дикую боль. — Эй, ты здесь? — Давид ткнул друга в плечо. — Да, — Тарьей очнулся, возвращаясь в шумное кафе, где он уже минут пятнадцать крутил пустую банку Туборга в руках. — Может еще пива? Все равно пятница. — Давай, — Тарьей нервно повел плечом. Он боялся, что Давид начнет задавать неудобные вопросы. Ему очень хотелось поделиться с кем-нибудь, но в то же время он жутко боялся, что его не поймут, боялся наткнуться на равнодушие, а может даже презрение, что было еще страшнее. Они выпили по большой кружке пива, а затем Давид потащил его на вечеринку. Тарьей, который хотел бы побыть одному, закрыться в комнате и спрятаться под одеялом, согласился на это, он надеялся, что шумная музыка и толпа народа вокруг позволит ему забыться. Только оказавшись среди танцующих людей он не ощутил ничего, тогда единственным выходом ему показалось налечь на выпивку. Время от времени он ловил обеспокоенные взгляды Давида. Он знал, что еще немного и его друг начнет задавать вопросы. Он хотел быть таким пьяным к этому моменту, чтоб не иметь возможности вообще что-то говорить. Пиво, водка, какой-то спирт — все равно, ему нужно было что-то обжигающее нутро, что-то затуманивающее сознание, что-то стирающее болезненные воспоминания. Пока в ушах не останется только музыка, пока перед глазами не исчезнет лицо Румена, виноватое, но решительное. Тарьей очнулся в каком-то переулке, на скамейке. Давид усадил его и свалился рядом. — Фух, ну ты и тяжелый оказывается, — он учащенно дышал и потирал уставшие плечи. Тарьей не узнавал эти места. — Где мы? — Ооо, — протянул Давид, — ну, ты и напился, друг мой, набрался как следует. Тарьей молчал, тупо рассматривая улицу. — Ладно, — Давид хлопнул его по колену, — рассказывай. Думаю, ты уже в нужной кондиции и поделишься, наконец, тем, что с тобой происходит. Тарьей пытался сконцентрироваться. Фраза Давида была для него сейчас слишком длинной и сложно, но все-таки он понял, какой вопрос был задан. Рассказать Давиду о том, что произошло? О том, что он считал своей личной катастрофой? Да запросто. Только мысли путались. Тарьей ощущал под руками теплое дерево скамейки. — Я был с Руменом… В сымсле…в смысле. встречался. — Встречался с Руменом? — повторил Давид, он явно не понимал, что в этом такого, — и? что дальше? — Не встречался…а.я с ним…ну, мы были вместе целый месяц. — Не понял… Тарьей повернулся к другу. Тот сидел нахмурившись, пытаясь сообразить, в каком смысле можно было встречаться, но не встречаться, а быть вместе. — Давид… Я его люблю. Он бросил меня три дня назад. Но я все еще его люблю, — Тарьей ощутил на лице слезы. Он не мог понять, то ли это были пьяные слезы, то ли алкоголь освободил что-то еще не выплаканное. — То есть… — Давид прищурился, — вы были вместе. Как пара? Вы встречались? Вместе? Типа спали, целовались и все такое?.. Тарьей кивал, утирая слезы рукавом. В этот момент он даже не думал о том, какой все-таки окажется реакция Давида. — Вот это поворот, блять! — Давид широко раскрыл глаза и замолчал на пару секунд, — ну, блять, вот это да! А я-то!.. Я такой слепой! Он стукнул себя по лбу и снова ошеломленно замолчал. — То есть, то есть… все это время…погоди, а как давно вы?.. — Месяц, — Тарьей перестал плакать, но внутри остался неприятный осадок. — Целый месяц! И ты мне ничего не рассказал! — кажется Давида именно это заботило больше всего, Тарьей пытался сфокусироваться на его лице, — Ну, и какой ты мне друг после этого, Ти, да и я тоже, какой я друг. Я вообще ничего не замечал, блять. Блять! Он снова матерился и неверяще качал головой. — Теперь уже все равно, он сказал, что нам нужно расстаться. Давид замолчал. Тарьей больше не смотрел на него. потому что не хотел увидеть в его глазах ненависть или отчужденность… Он не хотел видеть, как теряет друга. — А почему, не сказал? — вдруг спросил Давид. Тарьей медленно обернулся к нему. В глазах его друга читался лишь этот вопрос, а еще обеспокоенность и забота, и ничего из того, что он боялся увидеть. — Он сказал, что не может встречаться со мной, потому что… потому что больше не хочет, — Тарьей выговорил эти слова заплетающимся языком, казалось, он заблудился в них как в темной чаще, в которой скрывались жуткие монстры. Он поджал губы и мысленно пытался вырваться из темноты на тропинку. — Мне очень жаль, правда, — Тарьей почувствовал на плече теплую руку Давида, это прикосновение вытаскивало его на свет. Стало легче. — Он пожалеет, знаешь? Ведь ты такой… — по лицу Давида скользнул испуг, — я имею ввиду, ты такой…хороший парень. Тарьей реагировал медленно. Но он заметил, как Давид напрягся и как неловко убрал руку с его плеча. Внезапно стало жарко. — Ну, что? Топаем дальше? Я дотащу тебя до дома, у тебя ноги вообще не слушаются, — Давид издал смешок, но он получился каик-то нервным. А может Тарьей все это причудилось под градусом. Давид встал, грубовато схватил Тарьей за запястье и поднял со скамейки. Он закинул его руку на плечо и, практически взгромоздив друга на себя, направился вдоль пустынной ночной улицы. Тарьей не помнил, как очутился в какой-то комнате. Давид уложил его на кровать и, с трудом сняв с него ботинки, повалился рядом. — Где мы? — Тарьей снова задал пьяный вопрос. — Извини, но до дома я тебя дотащить не смог, а мой-то все-таки ближе, — ответил Давид, переводя дух. Теперь стало ясно, почему стены казались Тарьей знакомыми, но комната, погруженная в темноту, все еще казалось чужой. Потолок и лампы медленно кружились. — Мне плохо, — прошептал Тарьей. — Эй, эй, — Давид попытался встать, — погоди-ка, сейчас ведро притащу. Подняться на ноги, но ему не удалось, так что он снова упал рядом с другом. — Не в этом смысле, — продолжил Тарьей. — Ааа, а я уж подумал… а в каком смысле тебе плохо? — Мне больно, мне так больно, — Тарьей повернулся на бок и уткнулся в плечо Давида. Ему хотелось свернуться клубком и забыться. Давид молчал какое-то время, но затем коснулся волос Тарьей, Он пропускал его запутанные кудри через пальцы. Его движения были робкими и осторожными, Давид никогда раньше не делал таких жестов. Тарьей резко отодвинулся от него. — Что ты делаешь? — он пытался, чтобы его голос не звучал так оскорбленно. — А что такого? — Давид, оперся на локти, — я просто…я…я хотел…я, что, не могу беспокоиться о тебе? — Беспокоиться обо мне? — переспросил Тарьей. Он почувствовал, как в груди теплеет от одних этих слов. Кто-то беспокоится о нем. Кому-то не все равно, его лучший друг все еще его друг. Тарьей снова плакал. — Да, ты…так страдаешь из-за этого… Хочешь я ему морду набью? — Давид не шутил, он был пьяным, но в его голосе звучала решимость. — Зачем? — Тарьей вытер слезы рукавом. — Ну…не знаю… он причинил тебе боль. Тарьей видел, как Давид не отводит от него глаз. Фонарный свет из окна бросал желтоватые отблески на его лицо. Тарьей молча вернулся поближе к Давиду, а тот, повернувшись на бок, снова начал гладить его по волосам. — Все пройдет, вот увидишь, — тихо говорил он, — все будет хорошо. Тарьей поднял на него глаза. — Нет… Боль не уходит. Я все время думаю об этом, вспоминаю… Каждое слово, — он снова ощутил комок слез в горле, — я так хочу забыть…но я не могу… Давид молча касался его волос и Тарьей ощущал, как от этой ласки по всему телу расходятся мурашки. Через какое-то время Давид еле слышно произнес: — Я могу помочь тебе забыть. Может быть он наделся, что Тарьей уже уснул и не услышит его, но он все-таки услышал и понял. Или может быть Тарьей показалось, что он понял, ведь алкоголь в его крови все еще мешал оценивать реальность здраво. Во всяком случае он молча придвинулся ближе к Давиду и посмотрел в его глаза. — Помоги мне забыть, — прошептал он, и это просьба прозвучала как мольба, как приглашение. Давид медленно наклонился к нему и вскоре Тарьей ощутил горячие губы на своей щеке. Он не испугался, когда Давид перевернул его на спину и прижался к его губам, наоборот, Тарьей обвил его за шею и прижал к себе. Сначала Давид действовал осторожно, нерешительно, но, не встретив сопротивления, стал смелее. Они целовались с языком и Тарьей ощущал, как тепло в груди превращалось в раскаленное пекло. Давид запустил руку ему под футболку. От его ласки, от его губ и языка, от ощущения тяжести его тела Тарьей возбудился. Желание, хоть и возникшее всего минуту назад, захватило его целиком. Он не помнил, как они избавились от одежды, ему лишь хотелось быть к Давиду еще ближе, чувствовать его горячие руки на бедрах, его язык на вставших сосках, касаться его обнажённой кожей… — Прошу, заставь меня забыть, — шептал Тарьей, зажмурившись и вздрагивая каждый раз, когда Давид касался его члена, — делай, что хочешь. Только заставь меня забыть. Давид не отвечал, но он прекрасно знал, что нужно сделать, чтобы Тарьей лишь стонал от удовольствия и выкинул из головы болезненные воспоминания. И когда светлеющее пасмурное небо субботы кинула на стены и потолка комнаты серый свет, Тарьей уже засыпал в руках лучшего друга. Его сонные мысли путались в глубоком дыхании уже спящего Давида. На краю сна Тарьей ощутил облегчение, он понимал, что боль наконец ушла.