Мы с Добром. Бестолковая сага

7.

С пришествиями в последнее время стало совсем плохо. То есть мало. Пройдет тьма лет, пока насчитаем сотню. Впрочем, мы просто не знаем, что это такое, «тьма лет». Я хотел бы спросить у людей и о времени, и о том, нужны ли им наши изменения. Но после напуганной девочки боялся приставать к гостям. А от постоянных размышлений ясности не прибавлялось. Зато со свободным временем стало шикарно. Когда его много, это, оказывается, не так уж и хорошо. Я мог думать и записывать свои мысли – причем написанное часто казалось потом какой-то глупостью. В итоге весь пол в моем доме усеяли мятые и разорванные листки. Ах, Шугари. Если бы ты пришел еще раз! Вместо него явилось Добро. Вежливо постучалось и вошло, такое же мрачное, как раньше, только выглядело трезвым. Новая, с блеском, черная хламида, рыжие вихры как-то выпрямлены и причесаны до стеклянной гладкости. - Давай мириться, - сходу предложило оно. Вот в этом все Добро: сентиментальное и непрактичное. Для чего-то потратило кучу усилий на «приличный вид». А может, мне рыжее нравится как раз непричесанное и в мятой хламиде? - Ну, давай, - согласился я, - хотя не помню, чтоб мы ссорились. Слез с высокого стула, на котором стоял, шаря на верхней полке шкафа - без особой цели, просто хотел отвлечься, а то голова от мыслей пухла. - Разницы никакой. Я ощущаю неудобство и мне надо с этим что-то сделать. Да-да, опять о себе. Знаешь, ведь в этом нет ничего плохого. По крайней мере, для тебя. Если не о людях и себе, то я же о тебе начну заботиться, а оно тебе нужно? - Ну, я бы посмотрел на твою заботу... Ладно-ладно, пошутил, - спохватился я, заметив, как изменилось его лицо. Сделалось почему-то огорченным. - Чему ты можешь научить, кроме добра? А мне не положено. Правда, и тебе беситься не полагается, но ведь бесишься… Добро всплеснуло руками, вернее рукой – вторая была занята книгой: - Почему из всего ты видишь лишь плохое? - Я Зло, и мне свойственно его видеть. Новую книгу похвалиться принес? - Нет, подарить хочу. Я удивился так, что забыл обо всем остальном – о странности его визита и вида, о том, что Добро протрезвело, хотя я так и не перестал думать о всяких глупостях. И даже думал о них еще больше. - То есть как, подарить? Насовсем? - А как еще дарят? Пришлось признать – снова задал идиотский вопрос. - Ну ладно, давай сюда, - я почти отнял у него книжку, сел в кресло, полистал. Язык повествования показался тяжеловатым, к тому же там вроде было два языка… Особой разницы не заметно, но царапало при переходе с одного на другой. - Что это? – спросил я. - Знаменитая книга, - Добро уселось в кресло напротив. - Она была важной для многих поколений и остается такой даже сейчас. И думаю, тебе ее тоже обязательно надо прочесть, если так сильно интересуешься людьми. Я хмыкнул: - Вообще-то этого я не говорил, но можешь считать, что догадка верна. Оно кивнуло и на несколько минут мы замерли, кажется, чего-то ожидая друг от друга. Я от него – каких-то слов и объяснений, а рогатое… по-моему, подарка. - Слушай, ведь тебе никто никогда и ничего не дарил? Оно дернулось, я понял, что причинил Добру боль, и мне снова стало неудобно. Попробую загладить вину. Я встал с кресла и снова залез в шкаф, ища нужное. Симпатичная вещь бардак, главное – уметь в нем ориентироваться. О, нашел! Тоже вещь симпатичная: прямоугольник светло-зеленого стекла в деревянной рамке, вернее, два стекла. Между ними вода или какое-то масло, а в ней искристый драгоценный песок, слоями – золотой, серебряный, белый, черный. Картинка переворачивается, и песок пересыпается, медлительно, почти невесомо планируя вниз сквозь воду. Слои почти не смешиваются, но образуют сказочные пейзажи, а иногда даже лица. Пару раз видел свое. Довольный, вернулся к Добру, протянул ему подарок. - Что это? - Вещь для расслабления и развития воображения. И просто для красоты. Возьми, попробуй. Оно взяло, повертело стекло туда-сюда и, кажется, не поняло, или ему не понравилось. - Ну ладно… Только ты книгу обязательно почитай. Ясно, рыжему будет приятнее, если использую по назначению его подарок. - Обязательно, - активно закивал я. - Прочитанное показалось интересным. Добро едва заметно кивнуло, посидело еще минут пять и откланялось, шелестя хламидой, словно она из бумаги. Я сделал пару записей в дневнике – об этом визите и свои рассуждения – и взялся за чтение. Книга захватила меня уже через полчаса, хотя языки – оба! - и правда были тяжелы, и продираться через них оказалось непросто. Как такое возможно – продираешься, а оторваться не можешь? История о войне, великой войне, причина которой – отказ одной страны поддержать другую в терроре третьей. Нет, это не пересказать. Много людей убили много других людей, и, кажется, никто ни о чем не жалел. А еще там действовали главные и не очень герои - все с разными побуждениями и желаниями. Метались от одного к другому… успокаивались и снова метались, и так всю книгу. Сложно. Но красиво. Не знаю, почему. По счастью, визиты мне не мешали. Но когда я дочитал, то ощутил пустоту, потому что понял: такая книга - вещь уникальная, как встреча с Шугари, которая тоже никогда не повторится, если только сам не приду к нему. В самом деле – сколько можно ждать визита, почему не нанести его самому? Правда, сейчас я больше хотел книгу, еще одну такую книгу, то есть желал невозможного. Куда больше, чем понять или вырасти, и больше, чем новую встречу с Шугари. В итоге я поперся в гости к Добру, за новой книжкой - и обнаружил, что рогатого нет дома. Не знаю, куда оно могло исчезнуть. Во время визитов мы не переносимся в другое место, а место переносится к нам, вместе с человеком, так что еще вопрос, кто кого вызвал… Уйти тут совершенно некуда. Не в горы же оно подалось в самом-то деле? Но вот исчезло - и все. Я обшарил башню с нижнего этажа до самой крыши, но нашел лишь книги, а их тронуть не решился, боялся: любая ударит разочарованием после той, уникальной. Оставалось ждать. Опять ждать… Из дневника Зла. …постепенно освобождаясь от образов книги, той силы, которую она взяла надо мной. Хотя на самом деле я не хотел освобождаться, но так было легче. С трудом заставляю себя писать. Слова кажутся корявыми, угловато-неуклюжими. Если не так, как в той книге, то зачем вообще писать? Чтоб я знал, как люди нас «вызывают». Наверное, просто хотят видеть, и нужда, как кислота, разъедает расстояние между нами. Шугари мог бы показать книгу, подобную той, и даже не одну – вот моя нужда. Поможет ли это поверить, что я способен взять и явиться в гости? …Я поднялся над миром на волне этой веры и обрушился на него всей своей тяжестью. Безумное ощущение - когда тебе навстречу протянулись руки. Протянулись, чтобы обнять. Мир сначала принял меня, обволок, а потом вышвырнул обратно на нашу «кромку ожидания», выплюнул, как человек, который взял в рот несъедобное. Это было странно и даже больно. Из-за самого движения – вон! И от того, что, если мир так поступил, значит, я ему совсем-совсем не нужен. И на самой кромке этой волны я ощутил странное, непонятное мне, новое. Нужду. Острую нужду мира во мне, только каком-то ином мне, в том, которое в самом деле можно называть Злом. В потрясениях и вспышках. Как в той книге: война, смерть, боль – но какие люди! Словно в огне войны сгорело все лишнее, сошло, исчезло, оставив звонкое золото душ, которым не может быть все равно. Но неужели обязательно нужны беды и боль, чтобы люди снова начали писать стихи или такие книги, как та? Где на своем пути, спокойном, мирном, без потрясений, пути, они потеряли способность меняться без насильственного вмешательства в их жизнь? Или просто никогда ею не обладали?

8.

На этот раз Добро сидело дома. Оно встретило меня улыбкой – хотя наверняка ощущало на себе мое состояние, - сказало: - Пришел за новой книгой? Сейчас, – и взяло со своего стола очень толстый том, протянуло мне. Этого, пожалуй, хватило бы надолго. Я откинул обложку, прочитал – язык хорош и, кажется, история должна быть замечательной, но тут же вернул фолиант Добру. - Думаю, ты сделал это нарочно, - сказал я. - Подарил прекрасную книгу, чтобы я прочел и увлекся. Оно вздохнуло: - С тобой всегда было нелегко. Интересно, а каково со мной? Если так же, то я должен бы перед тобой извиниться… Но не стану. Я хотел добра всем, как мне и положено. Просто хотел добра. И мечтал, чтобы ты подсел на книги и перестал думать о глупостях, увлекся бы другим, совсем небесполезным, делом, от которого мне, кстати, не сносит крышу, как от твоего думания. Видимо, глупые мысли - вино более крепкое, чем мысли умные. Но не получилось. От огорчения оно как-то потускнело… Даже рыжие вихры словно присыпало пеплом. Мне стало его жаль. Но это не значило, что я все брошу и уйду, не разобравшись. - Ладно, стратег из тебя никакой. Но где ты был, когда я в гости приходил? - Там же где и всегда, - усмехнулось рогатое, слегка воспрянув, - там, где наше настоящее место – в мире. Только он меня не пропускает. Пытаюсь пробиться, но застреваю в каких-то… слоях, что ли. Знаешь когда делаешь это часто, то в конце концов даже начинает нравиться… - Нравиться? - удивился я, – когда вышвыривает обратно? - Не вышвыривает, - поправило Добро, - а мягко выносит, если научишься. Ты же попробовал…. Но все бесполезно. Мы больше не нужны. - Ерунда! – резко возразил я. Слишком резко, как будто хотел закричать, но в последний миг передумал. – Миру нужны проблемы. - А, уже понял, - оно наконец поставило на столешницу свой томик, и вместо него взяло знакомую мне синюю тетрадку. - Хочешь сделать в «Кодексе» свою запись? Я хотел. Словно это был способ посоветоваться с теми, прежними, и уж точно мне от этого стало бы спокойнее. Оказалось, Добро тоже написало несколько строк. «В чем зло и в чем добро? Оно в людях и вокруг них. Рождается и умирает вместе с ними. И выходит за их предел. Только так и может существовать. Правильное, а не такое, как мы. Наверное, однажды они устали или испугались, или им надоело… Или другая причина. Люди найдут полторы тысячи причин, чтобы делать что-то, и вдвое больше, чтобы не делать. Скорее всего, они придумали способ вывести нас за пределы мира и себя и не разбираться с приносимыми нами проблемами. Наверное, это обычный для них способ – вера. Люди поверили, что Добро и Зло – нечто отдельное от них, пребывающее вне мира. И это сработало, хотя и странно. Мир стал более спокойным, без страстей, потрясений и ярких чувств. Войны и катастрофы не отменились, а отношение к ним стало – «да, это хорошо» или «нет, это плохо», невозмутимая констатация факта, не больше. Даже завидно немного. Почему немного? Я не смог бы завидовать много. Те, которые до нас, были лучше. Добрее и Злее. Им даже приходилось сдерживаться, чтобы не (зачеркнуто). И может, их мир еще мог впустить обратно, но нас – уже нет. Такие же серые, как все остальное, мы там лишние, мир и так переполнен серостью. Но связь все еще существует. Поэтому людей тянет посмотреть на нас, а мы обретаем черты каждого нового пришельца, позволяя взглянуть на самого себя со стороны». Оказывается, я читал вслух, и замолчал, услышав возглас. Человеческий смех. Шугари выбрал именно этот момент, чтобы появиться между нами. Он уже был совсем старый, и мне показалось, что белобрысый – седой! – гость умирает, и эти минуты - последние. Но он все равно смеялся. Не просто так, а над нами обоими, потому что, похоже, видел обоих. И от этого смеха я пришел в ярость. Один из тех, кто ничего не хочет менять, из сделавших ненужное, но отказывающихся делать нужное, смеется надо мной. Конечно, мы не сами ушли, а люди от нас избавились. Более того – они нас все-таки создали, вот таких: рыжее вихрастое Добро и золотоволосое Зло в белой хламиде, любящее искать ответы. Превратили острые – слишком острые! – радость и горечь своей жизни в нас. Полезное – в бесполезное. Наверное, миру нужны не только катастрофы, но и радостные потрясения, вспышки доброты, милосердия, взаимопомощи, просто я не способен почувствовать такую нужду, потому что однобок. И смех умирающего Шугари словно бросал мне в лицо все это – мою бесполезность и однобокость. И Добру досталось то же самое – просто оно по природе своей не могло злиться – и испытывало жалость к Шугари… и ко мне. Я злился и на него, хотя понимал – такова природа Добра. Но моя – в другом. Поэтому я легко и свободно подошел к Шугари, занес руку и отвесил гостю шикарную пощечину. Со всей злости и силы, понимая, что просто могу убить его, и так уже умирающего. А Добро не остановило меня – подошло и обняло покачнувшегося Шугари, не дало ему упасть. Рука горела от пощечины, и я ощущал себя… да, Злым, злее чем когда бы то ни было, и лучше, чем когда бы то ни было. Как же это здорово, дарить себя. Дарить Зло. Медленно, по капле, по черточке, менялся облик Добра, и мой, наверное, тоже. Для Шугари, уходящего насовсем, как и все люди, как уйдем в свою очередь мы с Добром, оказалось почему-то важно напоследок увидеться с нами. Принести нам себя. Или поглядеть на себя со стороны. Но мне почему-то казалось, что не это, не последнее. Шугари исчез, и объятия Добра опустели, но это уже было неважно. Последний визит словно пробил брешь в том, что отделяло нас от мира. Стены бумажной башни дрогнули и начали улетать вверх, книга за книгой. Прекрасное до слез зрелище. - Хорошо пошла, - заметил я, проводив взглядом толстую тетрадь, рванувшуюся ввысь так резко, что пара листов оторвались и спланировали вниз. - Это был мой дневник, - фыркнуло Добро, поймав падавшие листки. Оно продолжало меняться, или это я видел его разным каждый раз, когда смаргивал: – А мы так и не выяснили, кто победил. - Согласимся на ничью? - При ничьей мы друг другу должны по просьбе. А мне тебя больше не о чем просить. Да и бессмысленно, если правильно понимаю ситуацию. Я улыбнулся. Эту ситуацию сложно было понимать неправильно, но Добро не было бы Добром, если бы упустило случай в чем-нибудь усомниться. - Слушай, а дай примерить белое! – вдруг предложило оно, сверкая глазами. – А я тебе черное дам. Отличный цвет, никакой грязи не видно. Соглашайся! Я засмеялся. Это для него дело принципа - хоть одна победа надо мной. Пусть даже ни он, ни я не успеем узнать преимущества нового цвета. - Учти, носить рога я отказываюсь категорически! - Да и пожалуйста. А твоя просьба? Просьба… Хотелось подумать об этом – въедливая привычка! Но времени почти не оставалось. - Чем бы мы ни стали там… постарайся быть добрее. А я постараюсь быть злым, но не злобным. В конце концов, нужно совсем не это. - Я постараюсь, - пообещало оно, медленно светлея – так медленно, как темнел и я. По голосу Добра чувствовалось, что рыжее немного гордится собой. Нет, нами. Совсем чуть-чуть гордится. Я осмотрел свой новый наряд, темный и строгий. И правда красиво. Добру очень шло белое. И от рогов оно наконец избавилось. Последние остатки убежденного растаяли без следа, как таяли и мы, утекая в мир струйками тумана, одинаково неторопливыми и бесцветными. Но это – в последний раз. Там, куда мы уходим, наши с Добром «цвета» обязательно будут яркими. И не обязательно черным и белым. Яркими до остроты. Яркими, как разница между нами. Чтобы чувствовали и замечали и не оставались равнодушными. Даже если это значит споры и конфликты из-за добра и зла, как их понимают совершенно разные люди. Но я постараюсь быть убедительным Злом и давать поменьше пищи для споров. Дар убеждения вовсе не для того, чтобы строить башни и тырить книги, он для людей, как и все остальное. Единственное, чего было жаль – это дневника. Я сделал бы там еще одну запись. Что теперь понимаю, почему герой четвертой книги выбрал квест в никуда. Иногда просто невозможно стоять на месте, и цель действия - само действие. Это так по-человечески. Особенно если вырастить в себе собственную, особую веру и следовать ей, пусть даже и выйдет очередная бестолковая сага. Главное, чтобы вышло.

25.04.14 - 28.04.14