The fate of a slave

У Наруто всё сжимается где-то в районе груди, когда она видит Гаару, пришедшего едва живого, с огромными кровавыми разводами и ссадинами на спине. Сутулясь и прихрамывая, парень находит своё место подле её кровати, вяло снимает с себя огромную, не для его среднего телосложения, грязную рубаху, насквозь пропитанную потом и кровью. Он не даёт открыто прикасаться к шее, лицу, не отвечает на вопросы и лишь скалится, как побитый волк после охоты на... на льва, не меньше. Наруто пропускает через себя глубокий, даже хриплый вздох, сдерживает на языке все обидные слова и, звонко постукивая небольшими аккуратными каблуками по мраморному полу, быстро исчезает из поля зрения. За высокой белоснежной колонной не видно хлопнувшей двери. В той стороне — комната, где девушка приводит себя в порядок, и ей никогда не затащить его туда. Гаара щурит глаза, трёт нижнее веко, щёку, отслаивая высохшую кровь. Где-то на лбу расцветает неглубокий порез. Будучи один на один с тишиной, он начинает чувствовать каждую затронутую клетку организма. Наруто возвращается через пять минут с небольшим медным тазиком, наполненным водой, и полотенцем на плече. Тазик ставит на пуфик, сама подтягивает полы платья и закатывает кружевные рукава. — Не надо, — шепчет Гаара. Как же ему хочется встать и уйти с её глаз, чтоб не пугать своим видом, но эта комната — единственное место, где Собаку но чувствовал себя спокойно. — Замолчи, — она проглатывает это слово, подразумевает, поддевает. Должен же он помнить, кем является, иначе тогда вообще отобьётся от рук. Девушка садится рядом, мочит полотенце, наклоняет его корпус и принимается бережно оттирать спину от кровавых разводов. Чуткие пальцы дрожат, соприкасаясь с ранами, но ей некуда отступать — сама так решила. Это, в конце концов, её любимый раб. Подарок отца оказался на удивление непокорным. У него был характер, а это было несвойственно низшим. Минато до сих пор поколачивал его за малейшую оплошность, хотя уж как год не имел на это права — собственность дочери есть собственность дочери. Но она действительно не хотела такого для Гаары, ведь она его... Неважно. Эта бытность — жестокая и бесчеловечная, сопровождала Гаару всю жизнь. Он всегда был товаром. Старших брата и сестру не видел уж как пять лет, а родителей и того больше. Нет денег — не должно быть детей. Зачем им мучиться, так ведь? Это было и логично, и ненормально. Гаара давил в себе обиду, давил боль, но всякий раз, когда ему напоминали о его предназначении, он срывался. Да, может ему и суждено сдохнуть под каким-нибудь забором от ударов барских плетей, но он ещё побарахтается. Он всем запомнится, даже этому императорскому лизоблюду Минато Намикадзе. Тот поиграл и выбросил. Вернее, подарил. Разве что бантиком не перевязал. Но его дочь и так оказалась довольна. Гаара с детства знал свою настоящую цену. Гордость уже было некуда ронять. Но его хозяйкой, что странно, оказалась не эгоистичная и избалованная девица, под стать отцу, а открытая и добрая девушка. Она даже плакала, когда Минато бил его. Зачем? Это разве нормально, жалеть своего раба? Гаара бы не жалел. Но не достался ему счастливый билет в жизни — ни денег, ни семьи, одна борьба. С четырёх сторон борьба. Почти. В тылу стоит госпожа Наруто — она сама туда встала, спиной к спине. Даже сейчас Гаара ощущает, что за всеми её причитаниями, за всеми её нечаянными прикосновениями стоит что-то особое. Нежелание причинить боль. Это была ненормальная девушка с огненными, как у самого Гаары, волосами. Но это был другой, тёплый огонь. Не отторгающий, не безумный, не отчаянный. В него хотелось запустить пальцы, расчесать частым гребнем, зарыться носом, вдохнуть. Её личный огонь, за которым она так тщательно следила маслами, шампунями, бальзамами. А заколки? А кандзаси? Страшно прикоснуться — всё такое хрупкое, того гляди раскрошится в руках, а его, Гаары, душа так дорого не стоит, чтобы расплатиться. Наруто всегда следила за своей красотой самостоятельно, но это завораживало. Она завораживала. Гаара был ошеломлён тем, что однажды госпожа, улыбаясь по-доброму снисходительно, вложила в его руку заколку и попросила помочь. Грязные руки, рабочие, с тонкими мозолистыми пальцами, тогда жутко дрожали. Он не годился для... для такого. Но больше Гаара боялся прикоснуться как бы невзначай к её коже, которая была слишком чистой и бархатной, чтобы такой, как он, грязный прислужник, прикасался к ней. Но он не любил Наруто, нет. Он просто не был на это способен. Он оправдывал своё демоническое имя — по-настоящему дикий, отчаянный, молодой и импульсивный демон с тёмными кругами под глазами и, может быть, даже харизмой — последнее объясняло то, что он по природе своей привлекал многих внешне, но характер портил всякое впечатление. Он всегда сражался, потому что понимал, что другого выхода нет. Но и цели, как таковой, тоже не было. Просто так. И ему это нравилось. Гааре нравилось приносить другим людям боль — так он выплёскивал всю свою обиду, все свои эмоции, так он не позволял себе переступить грань. Нравилось, как собственные руки тонут в чужой липкой крови, как дрожат чужие зрачки в агонии, как в жилах плещет адреналин — так же, наверное, себя чувствует всякий хозяин, выместивший свою злобу на прислуге или таком же рабе. Упоительное ощущение. Но оно ничто и никого не оправдывает. А без оправданий нельзя ничего изменить. И Гаара никогда не поднимет руку на господина в ответ. Он знает своё место, подстраивается под всякие прихоти хозяина. До чего странно было «по прихоти» приходить в комнату Химе Наруто, до чего странно было сидеть на мраморном полу, спиной опираясь на дорогую кровать с одеялами благородных оттенков, до чего странно было её слушать, понимая, что не отчитают, не стегнут новым жёстким прутом, не вытолкнут зимой за двор. Она всё говорила и говорила: о себе, о грамоте, о любимых стихах и книгах, о колыбельных, что в детстве напевала перед сном мать. Она, по сути, научила его читать, общаться не сквозь зубы. С ней Гаара вспомнил о спокойствии и уюте, которых с трёх лет не хватало его грязной душе. Скольких крестьян он убил? Много. А за скольких ответил?.. Он не достоин быть для этой Химе даже ковриком под ногами. Он ведь ненавидел, ненавидит и будет ненавидеть. Глядеть в её глаза, даже сквозь чёлку и исподтишка — всё равно, что смотреть в глаза Намикадзе Минато. Хоть её глаза всё равно были другими. Невинными, мягкими, печальными. Наруто будто жалела о том, что Гаара был рабом, но в ней не было желания это изменить. Ему, демону, нужно искуплять свои грехи, а ей нужно делать вид, что она такая же, как «папенька». Но это вне стен её комнаты. А в стенах правит она: лечит, разговаривает, мечтает, улыбается. «Хорошо», «можно» и «не переживай» — за всю жизнь Собаку но не слышал в свою сторону столько одобрения и заботы. Наруто стояла за него горой и никогда не жалела тех, кого он убивал. Считала, что у него есть свои мотивы, о которых он не распространяется — этого было достаточно, чтобы покрывать перед отцом. Мать, кажется, всё понимала. Она слишком любила свою дочь, чтобы отбирать у неё то, что ей так хочется сберечь. Игрушки могут оставаться любимыми на всю жизнь. «Игрушке» было хорошо. Почти привычно. Демоны в его душе успокаивались, хотя и ненадолго, но это всё же было лучше беспорядочных убийств и сумасшествия, которое его окружало. Демону так приятно, что о него не боятся замарать руки, что прикасаются без страха и отвращения, что его успешно задабривают улыбками. Хочется скинуть с себя эту абсолютную защиту, довериться, но благоразумие, опять-таки, останавливает в шаге от края. Гаара почти уверен, что в свои неполные восемнадцать пережил всех своих близких родственников. Ему повезло, если так можно выразиться, чуть-чуть больше. Он хотя бы увидел светлую сторону человеческой души, он имел с ней дело. Наруто присела подле него, такая тонкая и хрупкая, окружённая роскошной гладкой тканью платья, обтянутая шёлковыми нитями дорогого корсета, и абсолютно безжалостная до всего этого. Всё мнётся, всё пачкается, пропитывается её возмущением и — со стороны Гаары — очередным уколом вины. Раб приносил больше проблем, чем хозяйка успевала менять нарядов. И он всё ещё жив. Чудо. — Ты невыносим, ты знал об этом? — девушка привычно улыбается, окуная пальцы в густую серо-зелёную мазь, пахнущую пряными травами. Первым делом обрабатывает лоб. Раны и без того на Гааре заживают быстро, а с этим средством через неделю и следа не останется. Спасибо Сакуре и её таланту к медицине. — Я даже спрашивать не хочу, кто это с тобой сотворил. Проходит пара долгих минут. На обработку спины уходит половина баночки. Гаара не смотрит, он знает. Эта до жути жгущая и липкая жижа стоит как туалетный столик с зеркалом в оправе драгоценных камней. Ему это знать не надо. — Это был Кимимаро? — у неё нет терпения. Вот вообще. В этом она была жутко похожа на своего отца. Собаку но почти сдерживает стон боли. Выходит только тихое-тихое рычание сквозь зубы — отчасти от неприятных ощущений, отчасти от упоминания одного имени. В целом, у Гаары много врагов, но вот этот просто уж больно неубиваемый и находится в непосредственной близости. Раб матери Наруто. Холодный и колкий парнишка с костями из стали. Об него не один стул в доме сломался, а ему хоть бы хрен. — Не молчи, — Наруто натягивает на него сверху новую чистую рубаху, расправляет её складки у рёбер. Даже сквозь лёгкую ткань под ладонями ощущаются подтянутые мышцы. Плоды битв и тяжёлой работы. Химе, не выдержав, проводит ногтями по его торсу, невесомо ведёт рукой вниз, к полоске широких штанов. Замирает. Папины Небесные глаза сверкают интересом. Даже непокорным демонам Гаары теперь становится дурно. — Ч-что ты делаешь? — под молочной кожей шеи красиво выступает дрожащий кадык. Парень тяжело дышит, но просто не может позволить себе... оттолкнуть. Его вполне вероятно будет ожидать смерть, ведь если он не сдержится, позволит себе о-очень многое. — Не переживай, — привычно тепло шепчет Наруто, подвигаясь настолько близко, насколько позволяет грузное платье. Сантиметр отделяет её от его губ. Когда Гаара, мелко дрожа, судорожно облизывается, она обхватывает ладонями его лицо, льнёт со всей своей трепетной порывистостью, сцеловывая страх и ненависть, забирая их себе. А Гааре — чистоту её чувств, ослепляющую, как полуденное солнце в пустыне. У него руки по швам. Ему бы сжать её талию, ему бы опрокинуть хозяйку на кровать, ему бы накинуться на неё, как первобытное возбуждённое животное. В первый раз. Этот первый раз был бы самым лучшим, но последним в его жизни. Гаара ещё не переборол мир, ещё не на смертном одре, он не заслуживал такого благословения. Это не для него. Счастье — не для него. — ...Саске всегда меня раздражал, — когда Наруто чуть отстраняется, он шепчет эти слова, неуверенный в том, правильно ли поступает. Отвергая и говоря правду, как она хотела. Проще было молчать. Есть у Наруто один друг, коего зовут Учиха Саске. Уважаемый сынишка уважаемых родителей, холёный и надменный ублюдок. Но если по существу, то это был второй человек, с которым у Гаары были какие-никакие отношения. Странно, да? Тот всегда жестоко измывался над подданными, но рука его не поднималась на раба своей лучшей подруги. Не имел он на это права. Да и просто Наруто обидеть не мог. Гаара понял это быстро и очень часто использовал. Общались они криво-косо, с подколами и ответными оскорблениями. Чёрт его знает, как так получилось, но... Господин Саске сегодня был не в себе. Если бы Гааре сказали, что тот прихлопнул всех своих рабов и потому попёр на чужих, он бы безоговорочно поверил. — Саске? — её лицо, тщательно выбеленное белилами, скрывающими природную бронзовую кожу и забавные симметричные полосы на щеках, удивлённо вытянулось. Губы скривились, будто она целиком проглотила лимон. С Саске у неё пусть и дружба, зато с горькой, почти пресной примесью обоюдной вражды. — Я его просто убью. Если бы могла, если бы ей только позволили!.. — Не переживай, — несмелый шёпот Гаары достиг её ушей. Его пальцы, тонкие и шершавые, заправили за ухо выбившуюся алую прядь у виска. Рука застыла у подбородка. Он ждал пощёчины, ждал удара — ему было бы проще именно так. Понимая это, Наруто лишь улыбнулась, притягивая его к себе за очередным поцелуем. На этот раз не безответным. Её корсет он разорвал за две секунды.