«Ботан & Оторва»

      Сколько бы не было за плечами прыжков, а все равно каждый раз есть доля секунды страха. На ней нельзя концентрироваться, на ней нельзя останавливаться, надо просто сделать шаг вперед и тогда в полной мере получишь свою порцию адреналина, и будешь парить, как птица, и визжать от восторга и ощущения полного счастья. Вот только мозги отключать нельзя, и нельзя пропустить момента выброса парашюта. Иначе… В лучшем случае, мгновенная смерть. В худшем — умираешь инвалидом мучительно и долго, иногда годы и годы.       Сегодня я пропустила момент, когда можно было выпустить и основной, и запасной парашюты. И мгновенно не умерла, вот в чем беда-то…

***

      К дому Андрея я приехала где-то около десяти вечера, посмотрела на окна и, что есть мочи, бросилась по ступенькам наверх. В квартире горел свет, и это давало надежду на то, что сейчас я увижу Андрюшу, что смогу наконец поговорить с ним, объяснить ему все, попросить прощения. Только двери мне никто не открыл, как я не звонила. Тогда я решилась открыть замки своими ключами, я же не думала, что в квартире нет никого, мне казалось, что Андрей просто не хочет меня видеть, вот и не открывает.       В квартире царил такой кавардак, словно она перенесла погром. Всюду вперемешку валялись вещи, книги, какие-то документы, камин был погашен, но в нем что-то тлело, как будто совсем недавно кто-то уничтожал здесь улики.       … Он лежал в куче золы, обгоревший с одного бока, дневник Андрея в сафьяновом переплете. Я схватила каминные щипцы и очень аккуратно вытащила его, положила на металлический поддон, а сама не могла отвести взгляда от пасти камина. Я все смотрела и смотрела на уже сгоревшие листы, на них еще были видны записи, сделанные рукой Андрюши. Я все смотрела и смотрела, пока не увидела, как вспыхнул огонек, и на моих глазах рассыпалась в прах вся прежняя жизнь Андрюши. Вот что он жег — свои дневники…       Я помню, как он рассказывал мне, что долгие годы единственным его собеседником был дневник. Он вел его практически с момента, как научился писать. Одна тетрадь заканчивалась, он брал другую. А когда я появилась в его жизни, он купил вот этот, дорогущий дневник в темно-бордовом сафьяновом переплете с бронзовыми вставками по торцу и углам обложки, с бронзовыми же петлями и замком. Может поэтому он и не сгорел, а только обгорел с одного бока?       Я долгое время, наверное, часа три, даже не прикасалась к этому дневнику, очень боялась, что я дотронусь, и все превратится в прах. Ждала, пока остынет металл, пока вообще тепла не останется, и наконец, решилась. Сняла замочек и распахнула дневник. Он практически остался нетронутым, только листья слегка пожелтели, да обгорел один край.       … Вот тут я и по­нял, что это мой че­ловек, моя жен­щи­на, моя… лю­бовь.       … — Как? Что ты ска­зал? Вот толь­ко не на­до улы­бать­ся так за­гадоч­но. Па­лыч, — Ромка сде­лал квад­ратные гла­за и, по­чему-то, за­шеп­тал, — ты что? Ты влю­бил­ся?       — Да! Да, Ром­ка, да! Толь­ко не влю­бил­ся, а по­любил.       — Ког­да ты ус­пел?       — Око­ло ча­са на­зад.       — Во ду­рак-то! Бля­ха-му­ха, как же я не дог­ля­дел? Па­лыч, а мо­жет, еще не все по­теря­но? Мо­жет, те­бе по­каза­лось?       — Нет, Ром­ка. Она та­кая… Та­кая… Она нас­то­ящая, Ром­ка! И очень… — я за­мял­ся. Ска­зать кра­сивая, так Ром­ка по­том ме­ня зас­ме­ет. Он ни­ког­да не вгля­дит­ся и не уви­дит Ка­тину кра­соту. Не по­верит, что она та­кая кра­сивая, что прос­то дух зах­ва­тыва­ет.       … — Нет, Ро­мио, мне се­год­ня нуж­но еще по­рабо­тать…       — Пог­ре­зить об оч­кастом кро­кодиль­чи­ке, — под­хва­тил Ро­ман.       А вот это бы­ло уже двад­цать два, пе­ребор. Зна­чит, Ром­ка все-та­ки зас­ко­чил к Уря­дову, пос­мотрел Ка­тину фо­тог­ра­фию, а мо­жет, уже ус­пел на па­ру с Жо­риком как сле­ду­ет прой­тись по ее внеш­ности. А ведь я ведь, ка­жет­ся, яс­но ему ска­зал, что по­любил Ка­тю.       — Ром­ка, ты хо­дить уме­ешь? — ус­та­ло спро­сил я.       — Да, а что? — он не по­чувс­тво­вал, что сей­час бу­дет.       — Тог­да иди на­хуй. Еще од­но не­ува­житель­ное сло­во о Ка­те и на­ша пре­дыду­щая ссо­ра по­кажет­ся те­бе дет­ской ша­лостью в пе­соч­ни­це.       — Па­лыч, ты че­го? Я же по­шутил.       — Ты не бу­дешь боль­ше шу­тить по по­воду Ка­тери­ны. Ни­ког­да! Или бу­дешь, но уже вда­леке от ме­ня. При­чем нав­сегда. Я зас­тавлю те­бя ува­жать ее. Это по­нят­но?       — По­нят­но. Толь­ко…       — Зак­ры­ли те­му.       Я больше не могла читать, просто ничего не видела — слезы лились градом. Это его я считала занудой, ботаном, нюней? Его? Единственного, кто сумел меня разглядеть? Кто со своим другом, практически братом, готов был разругаться в пух и прах, за одно только плохое слово обо мне? Дура! Богатенькая, капризная, избалованная, взбалмошная слепая дура, вот я кто!       Ужасно захотелось нажраться до поросячьего визга, да и сигануть с девятого этажа в свободном полете, так захотелось, что я даже вскочила с пола и побежала в кухню.       — Ну, что ж убей последнее, что от меня осталось, — печально сказал Андрюша.       — Андрей?! — я резко обернулась.       В квартире было все так же пусто… Но я же слышала его голос! Я так ясно и отчетливо его слышала, что даже грустную усмешку в его голосе уловила. Я что? Я схожу с ума? Это глюки? В конце концов я решила, что пусть хоть глюки, а глупость я все-таки не совершила. Андрюша меня спас, вовремя напомнив о ребенке. Скорее всего я и так бы опомнилась, но мне было приятнее думать, что меня остановил Андрей, где бы он сейчас не был.       Я вытерла слезы, поставила чайник, поужинала (надо же было кормить малыша), подняла с пола Андрюшин дневник и пошла в спальню.       По­чему-то сер­дце рух­ну­ло вниз и не вер­ну­лось. Мне по­каза­лось, что Ка­тя про­ща­ет­ся со мной, про­ща­ет­ся нав­сегда. Это бы­ло так ос­тро, так боль­но и так… не­лепо, что я поч­ти зак­ри­чал:       — Ка­тя, что про­ис­хо­дит?       — А что про­ис­хо­дит, Ан­дрю­ша?       — Мне по­каза­лось, что ты со мной про­ща­ешь­ся, что хо­чешь уй­ти на­сов­сем. Мне по­каза­лось?       — Вот глу­пый! Ну, ко­неч­но же по­каза­лось. Как я мо­гу с то­бой про­щать­ся? Как мо­гу от те­бя уй­ти, ес­ли я те­перь знаю, что та­кое лю­бовь.       — Ты…       — Да, я люб­лю те­бя. Я очень те­бя люб­лю. Ни­ког­да не ду­мала, что со мной мо­жет слу­чить­ся та­кое чу­до. Но оно слу­чилось, Ан­дрю­ша. Я те­бя люб­лю.       — Де­воч­ка моя! Моя Ка­тень­ка! Ни­куда те­бя не от­пу­щу, слы­шишь? — шеп­тал я, рас­сте­гивая пу­гови­цы на ее паль­то…       — Ан­дрю­шень­ка…       — Да, я люб­лю те­бя. Я очень те­бя люб­лю. Ни­ког­да не ду­мала, что со мной мо­жет слу­чить­ся та­кое чу­до. Но оно слу­чилось, Ан­дрю­ша. Я те­бя люб­лю, — прошептала я, закрывая дневник.       Теперь я знала, что мне делать дальше. Я приняла решение.       1. Я буду хорошо питаться, буду вести здоровый образ жизни, постараюсь не нервничать, постараю… Отставить слезы! Это потом, когда я рожу нашего малыша. Здоровеньким и прекрасным, умным и добрым, как его папа!       2. Я найду Андрюшу, где бы он ни был! Надо будет прогуляться в ад, я прогуляюсь и вытащу его оттуда. Я заставлю его выслушать меня и простить.       3. Я не дам погибнуть и второму ребенку Андрюши. Я вытащу «Zimaletto» из задницы и сделаю преуспевающей, брендовой компанией с мировым именем.       Я прекрасно понимала, что со вторым и третьим пунктом мне не справиться в одиночку, даже с папиной помощью не справиться. Мне нужны и Ромка, и Сашка. Очень нужны! И не только для осуществления решения. Я люблю их обоих. Это мои друзья (по крайней мере я их считаю друзьями, хоть они и не захотели меня даже слушать, хоть Ромка и устроил такое… впрочем об этом позже), это мои братья. Они мне необходимы! Ну, хотя бы для душевного равновесия.       4. Отныне я буду вести дневник, его дневник. Я сделаю это не только для Андрея, но и для себя, а главное, для нашего ребенка. Это будет началом нашей семейной хроники, и ни одного эпизода я не пропущу.

***

POV Катя Пушкарева.

      — Про­шу лю­бить и жа­ловать, моя дочь, Бол­ды­рева Ека­тери­на Ва­лерь­ев­на, вам она хо­рошо из­вес­тна, как Ка­тень­ка Пуш­ка­рева, — сказал папа и я вошла в конференц-зал, прошла к креслу президента, опустилась в него, подняла глаза и сразу встретилась взглядом с недоумевающим, каким-то раненным и больным взглядом Андрюши.       Господи, почему ты в этот момент не остановил ни меня, ни папу? Все еще можно было исправить…       — Что? — Кира даже о том, что папа только что назвал нынешнюю имя и фамилию ее отца забыла, ненависть ко мне оказалась сильнее дочерней любви. — Хозяйкой «Zimaletto» будет эта… Этот… Это… Да я скорее киллера найму, чем увижу свою компании в руках у этой дешевой…       — Это если вам будет на что нанимать киллера, Кира Юрьевна, — перебила ее я. — Возможно, вы не обратили внимания на имя Жо­эл Ле­фев­р? Впрочем, правильно сделали. Он все равно вам больше ничем не сможет помочь. Ничем! Не только деньгами. Да и ваш счет на Каймановых островах тоже арестован. — Воропаева стала ртом ловить воздух, пытаясь сделать хотя бы один вдох. — Что, вы были не в курсе дела? Думали, что счета в оффшорах не арестовываются? Вы ошиблись.       — Что с ним?       — С кем?       — С Жо­элом Ле­фев­ром, — смогла выговорить Кира.       — Кирочка, какое тебе дело до какого-то Лефевра? — наивно поинтересовался Жданов-старший.       — Господин Жданов, — заговорил отец. — Вам, значит, тоже не сообщили, что под этим именем скрывался Воропаев Юрий?       — Вы что тут с ума все сошли? Папа погиб! — чуть ли не в один голос вскричали Маргарита Рудольфовна и Кристина.       — Уже может и жарится в аду, — папа взглянул на часы, — но уверяю вас, Кристина Юрьевна, еще пару часов назад он как дедушка Ленин был живее всех живых.       — Я ничего не понимаю! Господи! Я ничего не понимаю! — Казалось, что Марго вот-вот расплачется. — А Леночка? Она тоже жива?       — А вот Елена Андреевна погибла. Ее убил Юрий. Андрей пытался рассказать вам об этом, но вы и слушать его не стали? Променяли сына на аферистов, воров и убийц. Смотреть на вас и то противно, — отец заводился. Пора было его остановить.       — Прошу прощения, но если уж я хозяйка «Zimaletto», то позвольте мне сделать некоторые распоряжения. Роман, пригласи Викторию.       Ромка остался сидеть не шелохнувшись, мне бы насторожиться, понять, что я перегибаю палку, а я танком перла вперед.       — Ромка, ты меня слышишь?       — А я вам не Ромка, Екатерина Валерьевна, меня зовут Роман Дмитриевич.       — Ромка, ты чего?       — Ничего! — Роман пошел к двери.       — Саша? — я повернулась к Сашке.       — Александр Юрьевич, с вашего позволения.       — Хорошо, — закусила я удила, — тогда я сама.       — Сиди, Катеньнька, мне не трудно, — сказал отец. — Вика, зайди.       — Слушаю. — в дверях показалась Клочкова.       — Виктория Аркадьевна подготовьте приказ за номером один…