Наискосок

      У кого-то бабочки в животе, у кого-то цветы из вен лезут от любви к своему избраннику, а Стас, видимо, нагрешил в прошлой жизни так, что его ебучими метками были порезы от любого слова в сторону своего соулмейта. Кто-то чай по утрам вместе пил, скрещивая с любовным взглядом свои парные татуировки-метки, кто-то курил на балконе со свежими синяками на шее рядом с метками-пятнами, а кто-то Стас. Конченков по утрам обычно сидел в ванной, рассматривая на животе и ребрах, руках, недотянувшиеся шрамы. Запекшаяся кровь и ноющие раны на теле стали смыслом последних лет жизни. Никто не умирал, если выбирал в партнеры не своего соулмейта, зато Стас умирал, выбрав как раз таки своего. Хотелось говорить, как сильно он любит шутки Игоря, как сильно нравятся ему глаза коллеги, как он переживал вечером, когда Лавров не бросил смс-ку перед сном. Стас мог только по телефону бросить пару слов, не чувствуя жжения на ребрах. В остальных случаях же все сопровождалось кровавым мессивом.       У кого-то бабочки в животе, у кого-то цветы из вен лезут, а у Стаса жизнь наперекосяк, раны наискосок и судьба на двоих с долбоебом.       Игорь сидит на диване, закинув свои худые ноги на стол и залипнув в ноутбук. Съемочный день по факту был уже закончен, но еще не вышедший из образа Босс чего-то упорно ждал.  — О, ты еще здесь, — он оборачивается на Пимпа, смотря сквозь стекло в его большие глаза, — думал, съебал уже, че сидишь? Стас пожимает плечами. Ни слова не проронив, он чувствует, как начинает гореть кожа. Как начинают гореть глаза. Странно было слышать Игоря в свой адрес. Видимо, ему не резало кожу сотнями лезвий. Видимо, он не был соулмейтом Стаса. Конченков поджимает губы. Встает с кресла и уходит. Лавров его даже не останавливает.       Вместо балаклавы — капюшон, Стас в нем тонет как в сигаретах, алкоголе и дурных мыслях. Забить бы, жить бы нормально и встречаться с девушкой, так нет, это слишком просто. Бояться сказать хоть слово «тому самому» — вот то, что надо. Зализывать по вечерам раны-слова, замазывать их йодом и перекисью, потому что сорвался и ответил на один из десятков вопросов — вот то, что требовалось. Стас курил в переулках и пил на скамейках дешевое пиво. Почти каждый ебучий вечер начинался с этого. Грустный Пимп — страх для легких и печени. Ебучие соулмейт-темы — страх для сердца и глаз. Иногда Стас позволяет себе даже поплакать, обводя кровавые ошметки на своем животе. Иногда они пропитывают кровью ткань футболок. А иногда и постель.       Голос Стаса часто слышен на съемках, но как только дело касается Босса, парень становится молчаливой деталью интерьера, продавливая кресло и пряча взгляды. Прямые взгляды Стас всегда прятал ото всех, боялся, что кто-то узнает его тайну, постоянно осматривал себя на предмет крови и носил почти только черное. На черном не так сильно были видны капли красного цвета. — Я, кажется, знаю, почему ты такой тихий, Пемп, — говорит Игорь как-то, когда они вдвоем покидали здание. Стас лишь поднимает на друга вопрошающий взгляд, но Лавров нихуя больше не говорит. Проходит пару метров и сворачивает прочь. Они не видятся примерно неделю, лишь переписываются, и шрамы на животе начинают подживать. Снова пиво на скамейке и сигареты над огнем зажигалки. Игорь даже не звонит, а Стас рад этому. Футболки больше не пачкались в крови.       Стас может по шрамам рассказать диалог, который велся между ним и Боссом. Может побуквенно рассказать, где он не сдержался и открыл рот, чтобы ответить Игорю. Пошел нахуй красовалось рядом с обычным и кровавым нет, а чуть ниже угадывались очертания слова пидор, уже зажившие и перетянутые белесой кожей. Конченков весь из себя представлял манускрипт боли и страданий, которые ему приносили разговоры с Игорем. Каждое слово отпечатывалось на коже, каждый вздох обжигал легкие. На ребрах вдоль позвоночника были выгравированы молитвы.

Игорь, пожалуйста, прекрати мои мучения.

      Игорь не прекращал. Упорно делал вид, что ему плевать, даже когда Стас попросту не появлялся на съемках. Хотя, с одной стороны, это и было спасением для Пимпа, но с другой — проклятием. Только в этот раз Сутенер пришел. Нацепил на себя балаклаву и сел в кресло рядом с диваном. Напротив Босса. Снова прожигая его взглядом так, что казалось, будто плавится синтетика красной шубы. Лавров даже не поднял головы. Прошло полторы недели с их прошлой встречи, более суток с их прошлой переписки, а ощущение было такое, будто стерлись все их года совместной жизни, будто и не было никогда их великого тандема.  — Слышь, — начинает Стас, оглядываясь вокруг. На съемочной площадке еще никого не было, — может, сгоняем куда вечером?       Игорь поднимает глаза, из-за темных стекол смотря на Пимпа. Тот губы кусает под маской, чувствует, как слова режут кожу в области тазовых костей. Как кровь каплями впитывается в ткань толстовки. — Тебе понравится, — улыбается Сутенер, замечая, как брови Лаврова чуть приподнимаются. Наблюдать за этим было интересно. Чувствовать, как горит кожа на лобке и выше, было горячо. И больно. Величайший облизывает губы и кивает.  — А че б нет? — и снова взгляд безразличия в ноутбук. Стас не выдерживает, пинает Игоря в голень. Тот шипит и отдергивает ногу. — Ебанулся что ли?  — А хули ты заглох, сука? Будто хуев за щеку напихал, — каждая буква прорезается на ключицах. Чем острее их разговор, тем ближе к лицу. Стас это знал, поэтому никогда не ссорился с Лавровым. До этого момента. Сейчас уже было на все насрать. Внимательным взглядом карих глаз Конченков наблюдает за тем, как рука Игоря отрывается от крышки ноутбука и прижимается к груди. За очками и бородой не видно, какие эмоции возникают на лице у Величайшего, но Стас готов был поклясться, что это были мучения. Морщинки на лбу складываются в хмуром отпечатке.  — Настроения нет, отьебись, — максимально спокойно и предельно тихо отвечает Лавров, но Пимп расценивает это по другому. В его голове уже горят огнями миллионы идей как заставить Лаврова раздеться или сознаться, но сейчас надо было покурить. Тело жгло с неистовой силой, кожа горела на костях, на ребрах, тазу и ключицах, но глаза Сутенера горели ярче. Он вываливается на лестничную площадку и подкуривает сигарету, глубоко затягиваясь и перебирая колесико зажигалки пальцем.       Стас приносит Боссу чай. Тот смотрит с недоверием, а после принимает горячую кружку из тонких сутенерских пальцев. Кивает заместо «спасибо» и делает глоток. Пимп пожимает плечами и уходит в гримерку. План начинает действовать.       Босс входит в гримерку минуты через три, застает Стаса, играющего в телефон, и шипит от злобы куда-то в пустоту. На его футболке горячим пятном растекался чай. Сутенер поднимает глаза на друга и улыбается. По его взгляду можно было прочитать все эмоции, Игорь так и делает, поэтому в Стаса прилетает зарядка от телефона, попадая металлической вилкой прямо в губу. От неожиданности и боли Конченков матерится, прижимает к губам ладонь и смотрит на Лаврова. Многое хочет ему сказать, но попросту боится погибнуть от болевого шока. В свою очередь, Игорь медлит. Стоит перед зеркалом и смотрит на футболку. С его широких плеч соскальзывает шуба. Стас смотрит на это как в немом кино. Красная синтетика падает на пол, Игорь медленно стягивает с себя футболку. Шрамы.       Площадь поврежденной поверхности равнялась почти восьмидесяти процентам. Надписями было испрещено все, что было доступно глазу — плечи, грудь, торс, руки, спина, бедра… Все, чего касался взгляд Конченкова, было покрыто словами, заходящими друг на друга, переплетающимися между собою, изрядно поджившими и совсем еще свежими.

Я люблю тебя Сходим куда-нибудь вечером? Я хочу проводить тебя Я хочу тебя

      Стас усмехается. Что-то внутри обрывается, принося боль, но Конченков хорошо держится, поджимая губы. Рядом с этими надписями виднеются еще.

Пидор Ты ебанутый? За чаечком мне сгоняй Ебаный Пемп

— Думаю, нам надо поговорить, — не выдерживает Стас, поднимаясь с кресла и подходя к Лаврову ближе. Он смотрит на израненное тело в отражении зеркала и набирается смелости, чтобы коснуться собственного имени на чужом теле.

Стас

— Это не то, о чем ты подумал, — Игорь отходит в сторону, когда пальцы друга касаются его торса. Он буквально отпрыгивает от этих касаний, но Сутенеру уже похуй. Он снова тянет руку к горячему телу и скользит пальцами по коже, чувствуя ребристость кожной поверхности подушечками. Чувствуя, как ладонь Игоря наотмашь бьет его по лицу. — Сука.       Конченков отходит от Лаврова на несколько шагов, держась за лицо и взвывая от боли. Балаклава летит в сторону, Стас утирает кровь, скатывающуюся по лицу. Слишком глубокий порез от слишком эмоционального высказывания. Сука как клеймо на щеке. Лавров смотрит на Пимпа несколько секунд, а после хватает того за горло и впечатывает в стену.  — Какого хуя ты не сказал раньше, — шипит он, наблюдая за кровью, скапливающейся на подбородке.  — Я не слышал, чтобы и ты что-то говорил, — рычит в ответ Стас, смотря Игорю в глаза. Тот тяжело дышит прежде чем коснуться языком щеки, слизывая кровь, а после и вовсе забывает о дыхании, когда целует чужие губы. Бальзам на душу, свежей кровью по ранам. Они медленно затягивались, с каждой секундой поцелуя становясь все бледнее и незаметнее. По суке на щеке, отпечатавшейся белой каемкой, Игорь проводит пальцем. — Теперь ты моя сука, Сутенер, — скалится Босс, когда в его обнаженные ребра Конченков впивается пальцами. Он садится на кресло, а Стас садится ему на колени, буквально оседлывая ногами по разные стороны. Лавров приподнимает край толстовки и усмехается.

Тебе понравится