Тишина

Снова у этого тихого замерзшего пруда ночь, лед на котором тускло блестит в холодном голубом свете. Голые ветки лип и кленов стояли неподвижно, будто и сами заледенели от рано стукнувшего мороза, почерневшие от замерзшей сырости и мертвые еще давным-давно. Медленно, робко танцевали блестящие призрачные снежинки, такие прекрасные, как самая красивая барышня, но такие холодные, как и промерзшая земля под босыми ногами. Джек сидит перед той самой дырой в земле уже давно, все смотрит застывшим взглядом в ее тьму, как загипнотизированный. Настолько давно, что уже потерял счет времени, которое бежало, как вода в горном ручье. Сидит и устали от этого не знает – ждет, пока выйдет ее обитатель. Он знает, что Кромешник уже догадался о его присутствии еще тогда, когда холодное солнце стояло в зените, слепя своим отражением в корке льда на снегу и воде. Знает, а все равно не подает даже признаков жизни, затаившись во тьме, будто выжидая, пока хранитель отвлечется от созерцания тьмы. Вот тогда он и схватит мальчишку за ногу, заволочет в свою непроглядную чернь и высосет из него все приятные воспоминания, оставив свои кошмары на их местах. Так он приходит к этой норе уже которую ночь подряд, все высиживая перед нею и прожигая уже не таким нетерпеливым как в первый день взглядом. Он научился ждать уже давно, где-то триста лет назад, а теперь это ожидание подкреплялось спокойствием застывшей ночи. Он давно смирился с тем, что теперь каждую ночь будет смотреть в эту дыру и вспоминать тот напуганный, не верящий взгляд Бугимена, когда маленький ребенок, задорно и весело смеясь пробежал сквозь него. В неровных уродливых краях ямы будет видеть сгорбленную от прошедшейся по телу болезненной судороги спину содрогнувшегося Ночного Кошмара, который сам не так давно насылал на всех ужас одним только своим присутствием. Ведь он тогда почти победил, в него почти что поверили, снова начав почитать и бояться. Но все его труды были разрушены, как тонкая белая и такая хрупкая корка льда над пузырями воды по осени пробита маленьким ботинком любопытного ребенка. Джек понимал, что Кромешник злится на него за это. Нет, конечно, он злится на всех, но на Ледяного в особенности. Этот легкомысленный юнец, которому дела нет до забот взрослых, которые старше его во много тысяч лет. Все эти триста лет он только и делал, что веселился, дурачился и, так же смеясь, уничтожил все старания, которые вынашивались столько мучительно долгих лет. - Эй, ну ты долго еще будешь дуться, Бу?- уже в неизвестно какой раз спрашивает Джек в никуда, чуть склонившись над дырой и заглянув во все такую же непробиваемую темень. Ответа так и не раздалось, сколько бы он не спрашивал. И, в конце концов, парню ждать надоело. Он решился разбавить одинаковые монологи, которые вел уже столько времени, новыми предложениями. - Слушай, если ты так и продолжишь молчать, я спущусь к тебе, обещаю,- пригрозил он, хотя и мыслей не имел, чтобы запугивать его. Но стояла незабвенная безответная тишина, к которой Джек уже привык. А, возможно, что сам Бугимен, через все эти неудачные повторяющиеся попытки был удивлен новыми словами. Однако вскоре это удивление вновь перешло в безразличие, олицетворением которого была все та же мертвая тишина. И Джек, уже не видя смысла больше корпеть над безответной ямой, непривычно тяжело вздохнул, опираясь о свой неизменный заиндевевший посох, поднялся с промерзшей пыли, отряхивая штаны и, закинув трость на плечо, уже медленно пошел прочь. - Если хочешь, можешь спускаться,- раздался почти беззвучный голос, едва ли не шипение. Джек резко остановился, так и стоят спиной к норе. Почувствовав, что заработал чужое внимание, голос Кромешника вновь захрипел из темноты.- Мне больше терять нечего, и смысла продолжения своего существования я не вижу. Вот так вот просто. И не жизни, а существования, что намного хуже даже выживания. Ты просто существуешь на этом свете, не принося ни пользы, ни вреда. Нейтральное создание, влачащее бренные телодвижения уже какое-то время. Хранитель развернулся и, вернувшись к краю ямы, присел перед ней, опершись на колено и вглядываясь в темноту. Вновь все то же молчание, но теперь он уже знал, что его точно не убьют, когда он полезет в эту кротовью нору – убийственно-ненавидящий тон и та хитрость не сквозили в болезненно-хриплом голосе, доносившемся из темноты. На подъеме Джек невесомо подпрыгнул, тут же юркнув во тьму ногами вперед. Пролетев беспросветный тоннель, он со скоростью пушечного ядра вылетел в кромешную тьму пещеры, в которой и обитал Бугимен. В прошлый раз времяпровождение в этом месте плохо сказалось на возвращении Хранителями веры детей, но на этот раз атмосфера была более спокойной, не нагнетающей… беззвучной. - Покажись, Бу,- тихо окликнул Кромешника Джек, проходя по узкому каменному помосту над ущельем. Здесь, в месте обитания Бугимена он чувствовал некоторое непонятно благоговение, которое можно ощутить только в храме перед крестом Господа. Это его обитель, его дом, здесь он хозяин. Но именно этот хозяин сейчас был настолько слаб, что эти пустые угольные чертоги сами были готовы поглотить его, как ужас поглощает разум ребенка, которому приснился кошмар. И Джек увидел его – такого усохшего, скорчившегося в углу своей холодной душной черной пещеры, где сидел уже долгое время без движений и почти не дыша от ужаса и одиночества. Он так долго добивался своей пусть и не самой доброй цели, столько сил вбивал в каждый кошмар, а в итоге целые века работы пролетели коту под хвост, как вода сквозь мелкое сито. Мучительно, больно – теперь он сидел здесь, полностью отдавшись страху, как живая черная статуя с палево-белым прекрасным лицом. Кромешник поднял на Ледяного свои бездонные серебристые, как свет Луноликого глаза, пустые и ввалившиеся еще больше обычного. Этот обреченный, разуверившийся во всем мире взгляд пугал тем, что был совсем непривычен и даже чужд для этого человека. Тот, кто раньше был воплощением страха, сейчас сам застыл у стены от ужаса, вжимаясь спиной в угол и пряча голову под руками, чтобы никто его не видел. - Боже мой,- вслух протянул парнишка, перескакивая через расщелину к той стен, у которой свернулся калачом Бугимен. Как выкидыш, скорченный и почти посиневший от холода и удушливого страха, он скрылся в самой темной части угла и сгорбился там, прячась ото всех. Он даже не знал, от кого он прячется – просто боялся кого-то, кто увидит его таким жалким, беспомощным.- Зачем же так себя запускать? - А кому я теперь сдался?- раздался в ответ почти беззвучный шепот. Теперь не то многоголосое страшное шипение, которым он раньше мог напугать даже мертвых, а тем жалостливым хриплым сипением, и от жалости сердце обливалось кровью. - Знаешь, меня тоже триста лет никто не замечал, так ведь я не унывал,- попытался вразумить его Джек, присаживаясь рядом на корточки и опираясь на посох. Взъерошенная шевелюра едва слышно зашелестела в этой звенящей тишине, когда Кромешник поднял голову. И без того мертвенно-серое его лицо сильно осунулось, глазницы ввалились внутрь, сверкая оттуда холодным светом двух серебристых пустых глаз. Он даже несколько вытянул тонкую шею, чтобы быть ближе к этому оптимистичному парнишке, хотя бы от него взять каплю его сверхчеловеческой энергии. Чтобы протянуть в этом кромешно-черном подземелье еще какое-то время, пока от его существа не останется только история и пригоршня черного песка, который выдует на поверхность сквозной ледяной ветер. В его глазах так и не появился блеск надежды. - Знаешь, я уже настолько стар, что и не помню, когда я впервые появился на свет,- прохрипел он, когда его лицо попало в узкую полоску света, льющуюся сверху из-под корней засохшей ели. Оно было как никогда белым, как молоко, разбавленное из сухого порошка, безжизненное, унылое, печальное.- Мне пора уйти на покой. Я только сейчас понял, что до этого мне буквально лицом в это тыкали, я не видел истины за собственным мраком. - Нет, не говори так,- Ледяной отложил свой посох в сторону и обхватил его лицо, этот обтянутый кожей череп ладонями, прибирая со лба ранее зачесанные вороные волосы. Теперь они были будто прозрачными, матовыми. Как черный камень в воде, мутной от размытой в ней земли.- Я, ты, остальные Хранители – все обязаны жить, каждый несет свою пользу или вред. По лицу Кромешника совсем неощутимо расползся морозный узор, серебристым кружевом охватив виски и шею, как тончайший пуховой платок, невесомая завеса, которую даже не ощутить кожей. Тот в ответ прикрыл глаза, подняв сухощавую жилистую руку и накрыв белую ладонь Джека. Как ему хотелось удержать эту молодую, еще полную свежих морозных сил руку у себя, еще насладиться этой освежающей прохладой, ясным покоем, чтобы снова не впасть в смутное забвение, полное кошмаров и вечной тьмы. - Я умираю, Джек,- совсем спокойно, почти мягко произнес Бугимен, в ответ погладив извечный белоснежный хаос на голове парня, единственное выделяющееся белое пятно в этой тьме.- Ни ты, ни я, ни Хранители не могут этого исправить. Дети в меня больше не верят, им хорошо вместе с вами. А я… я больше не буду докучать им своими кошмарами… Не дослушав мужчину, Джек обхватил его шею руками и спрятал лицо в темной мантии на его плече. - Нет… нет,- Кромешник слышал, как судорожно, прерывисто дрожит голос юноши, как трясутся его плечи, как крепко сжимают его руки. Он сам почти что растрогался, но позволил себе лишь погладить мальчишку по голове и спине. Ледяной поднял голову, смотря на собеседника этим невыносимым, уже скучающим взглядом. Бугимен слабо потянул его за локоть, своей худощавой дрожащей рукой схватив бледную кисть и вжавшись тонкими холодными губами в его ладонь. По руке словно песок прошелестел, и по коже контрастным узором вспыхнула маленькая черная лошадка, задорно гарцуя по ладони. - Может еще и увидимся, Джек,- теперь и до Ледяного дошел весь смысл сказанных ему слов. В груди словно что-то оборвалось, и его место занял мягкий прохладный покой, заполняющий каждую клетку. Теперь он знал, что ему делать. Обхватив ладонями это худощавое лицо напротив, он медленно, почти трепетно склонился перед ним, как матерь осторожно заглядывает в колыбельку чтобы удостовериться, что ее чадо сладко спит. Невесомо ледяные губы коснулись темного лба, жесткого, словно высеченного из камня, как прикосновение первого мягкого снежка по окончании осени, и по пепельной коже растеклось то же белоснежное кружево, что и по щекам. Оно легко перескакивало с плеч на руки и спину, покрывая его легким инеем, и едва слышный треск оповестил, что человек перед ним больше его не видит и не слышит. Кромешник сидел перед ним в той же позе с прикрытыми глазами, весь покрытый мягким пушком инея и словно уснувший в такой позе на время, так и застывший на века. Джек еще какое-то время смотрел в это бесцветное худое лицо, после чего опять наклонился вперед и едва чувствительно поцеловал в висок, а позже и краешек губ и, будто смутившись своих действий, снова обвив его плечи руками. - Теперь, наконец, расслабишься,- сипло прошептал он, вытирая рукавом глаза и вставая с места, подхватывая свой посох. Неопределенное время он с неизведанной для себя нежностью и спокойствием смотрел на свою работу, после чего решил – ему точно понравится такая могила. Пару минут спустя он снова стоит у этой норы, смотря в ее уже не хищную, а скорее печально-пустую тьму, зияющую уже давным-давно. Подняв голову, Джек взглянул на ясный образ Луноликого и полностью повернулся к нему, отдавая дань уважения. - Надеюсь, он обретет покой,- будто сам себе сказал он, а ответом ему послужил лишь мягкий серебристый свет, разогнавший тучи и убаюкивающий мертвые черные ветки деревьев.