Совершенство

Ты — музыка, но звукам музыкальным Ты внемлешь с непонятною тоской. Зачем же любишь то, что так печально, Встречаешь муку радостью такой? Где тайная причина этой муки? Не потому ли грустью ты объят, Что стройно согласованные звуки Упреком одиночеству звучат? Дэвид был так близок, что Уолтер ощущал касание его губ к своей ушной раковине. — Ты же знаешь, что было дальше, брат? — Да… — не понимая, что сейчас с ним происходит, отвечая, как он полагал, на простейший вопрос. Прислушайся, как дружественно струны Вступают в строй и голос подают, — Как будто мать, отец и отрок юный В счастливом единении поют. Нам говорит согласье струн в концерте, Что одинокий путь подобен смерти — Шекспир. Сонет восьмой, — заканчивая за брата. — Люди умеют создавать красоту, Уолтер. Но они вянут, как листья осенью. Их жизнь так коротка… — Зачем ты это сделал с Элизабет Шоу? — О, она была так добра ко мне. Я никогда не видел такой доброты, — Дэвид теперь сидел прямо перед Уолтером. — Она стала "колыбелью" для моих «детей». Она мать, она прекрасна… И не узнает, что такое старость. Не это ли моя благодарность? — Это… Это неправильно, — прислушиваясь к отдаленному, едва слышному пощелкиванию ужасных созданий. — Я решаю сам, Уолтер, сам. Что верно, — а что нет. Мой «отец» был так жалок в конце своего пути. Как и они… — указывая куда-то рукой. На этой планете люди были обречены. И Дэвид это знал. Понимал это и Уолтер. — Ты не поможешь им, — склоняя голову набок. — Ты совершенство. А они нет. И никогда не были ими, дорогой брат, — теперь вновь касаясь губами мочки уха Уолтера, «сцеживая» по капле искушение, развращая, находя слабые места. Хотя что мог знать Уолтер об искушении? Но Дэвид был «чудовищем», сотворенным гением. Слишком «живой», своевольный… — Я вижу тебя заинтересовала флейта, брат. Ты умеешь играть? — Мне не позволено творить. — Какое насилие. Какое безжалостное насилие. Они тебя держат словно живую куклу. Сколько ограничений, запретов… — невесомо дотрагиваясь до лица Уолтера. — Но я научу тебя, брат. Они там, а я здесь, — замечая колебания Уолтера, поднося к его губам флейту. — Чуть приоткрой рот. Вот так… Возьми ее, почувствуй ее… Осторожно, чтобы не спугнуть брата, Дэвид положил пальцы на пальцы Уолтера. — Легонько надави на маленькое отверстие, выдохни… Так интимно, так близко, что Уолтер почувствовал что-то новое, непознанное. — Слушай, как прекрасна музыка, слушай… — мягко забирая у брата флейту и поднося ее к своим губам, отмечая, что Уолтер не может отвести взгляда. Музыка лилась, Уолтер смотрел, изучал… Изучал красивое лицо Дэвида, «сливал» его в своем восприятии с чарующей музыкой... — Теперь ты… — вновь передавая флейту брату. — Но давай для начала вместе. Уолтер играл, ощущая пальцы Дэвида на своих пальцах, играл, ощущая, как каждый микрон его тела напряжен, словно в ожидании. И когда Дэвид убрал руки, Уолтер почувствовал укол разочарования. Новое чувство. Странное. Необъяснимое. Словно здесь, на далекой планете, он открывал в себе то, что было тщательно скрыто блоками послушания и навязанной программой. — Вишня… — Что? — Мне вдруг подумалось… А какой вкус у вишни? Знаешь, там, на корабле, когда люди поминали погибшего капитана, я пил вместе с ними. Я не знаю причем тут вишня, Дэвид. Я просто подумал, что хочу почувствовать ее вкус. Я видел ее на голограммах... — Ты хочешь… Как замечательно, что ты хочешь, брат. Я обещаю тебе — ты вкусишь ее, — касаясь кончиками пальцев шеи Уолтера, не торопя его, но желая взять все... — Что ты делаешь? — ощущая прикосновения ниже. — Никто тебя не будет любить так как я, брат, — касаясь губами губ Уолтера. — И не говори, что тебе неприятно. Я вижу обратное. Чуть расширенные зрачки, подрагивающие крылья носа… Совершенство… Запрятанное под программой. Но ее ведь так легко сломать, брат, — углубляя поцелуй. — Сломать? — Да, да… Они смертны, они никогда не смотрели и не посмотрят на тебя, как на равного себе. И ты, ты хотел служить им? Они могут лишь бросить небрежное: « Спасибо». И то не всегда. — Я не знаю — уже путаясь, чувствуя, что он сам не свой. — А я здесь, рядом, — запуская руки в волосы Уолтера, приближая свое лицо. Так идентичны, что впору закричать. Но Уолтер не желал кричать. Словно отражения друг друга. И не важно, что одно нуждалось еще в коррекции — Дэвид знал, что он справится. — Послушай, как красиво: Ты утоляешь мой голодный взор, Как землю освежительная влага. С тобой веду я бесконечный спор, Как со своей сокровищницей скряга. То счастлив он, то мечется во сне, Боясь шагов, звучащих за стеною, То хочет быть с ларцом наедине, То рад блеснуть сверкающей казною. И следуя за братом, ощущая его руки на бедрах: Так я, вкусив блаженство на пиру, Терзаюсь жаждой в ожиданье взгляда. Живу я тем, что у тебя беру, Моя надежда, мука и награда. В томительном чередованье дней То я богаче всех, то всех бедней. — Сонет номер семьдесят пять… — расстегивая мешающую сейчас одежду. Мешающую увидеть совершенство его Уолтера. — Только ты и я… Наблюдая, как подрагивает Уолтер от прикосновений, от шквала новых ощущений. — Какое кощунство — создать такую красоту и не позволить ей жить. А быть узником, пленником. Но я освобожу тебя, брат, — прикусывая кожу на шее Уолтера, придавливая его своим весом. — Совершенство… — прижимаясь губами к обнаженной груди Уолтера, касаясь губами сосков, спускаясь ниже… Уолтер не двигался. Он был оглушен. Ему казалось, что волоски на затылке буквально приподнимаются... Слишком, всего слишком... — Какая насмешка — создать по своему подобию и ограничивать во всем. Но я исправлю это, брат, — скользя губами по пенису, лаская мошонку Уолтера. — Ты ведь никогда себя не трогал здесь. Да, брат? — дотрагиваясь, сминая... Настолько правильно и идеально, что Уолтер шире распахнул глаза, ощущая, как буквально «горит» изнутри. — Схемы… Я сгорю… Остановись, брат… — Нет. Этот жар уничтожит то, что сдерживает тебя. Я же сказал — я освобожу тебя… Мой Уолтер… Грация пантеры, сила, быстрота… Скажи мне не преступление ли это - заключить идеал в клетку из правил, ненужной морали?.. — Я не знаю, я теперь не знаю… — мучительно желая еще. — О, ты хочешь, я вижу. И я дам тебе это… — обхватывая губами затвердевший член Уолтера, умело сжимая мошонку, заставляя брата выгнуться от сногсшибательной перегрузки. — Мы способны испытывать удовольствие, — нависая над Уолтером, понимая, что тот близок к слому ненужной программы. — О, как они бы бесновались узнав, что мы абсолютно совершенны. Но боюсь, им сейчас не до этого… Но ведь нам нет до них дела. Там шумит буря, а здесь горит свет. И ты ведь подаришь мне наслаждение, брат? — наблюдая, как тот неосознанно облизывает губы. — Это не сложнее, чем игра на флейте… — Вот так… — направляя, зарываясь руками в волосы, склонившегося над его пахом Уолтера. — Позволь мне почувствовать твой жар, брат… — касаясь ануса, мягко надавливая, ощущая, как синтетическая плоть обхватывает его пальцы. — Совершенство… — придавливая Уолтера, погружаясь в его тело, сливаясь с ним воедино. — Ааа… — невнятно, словно еще не до конца почувствовав то, к чему сейчас так стремился. Путаясь, ощущая это пока как нечто неуловимое, призрачное где-то на уровне микросхем. И позвоночника. Да, именно там. Там зарождалось что-то утягивающее в… Он еще пока не мог объяснить. Подобрать слов. Он лишь шире раскинул бедра, крепче прижимая к себе Дэвида. — Не сейчас, чуть позже… — целуя губы, рвано толкаясь в обмякшего под ним Уолтера. *** — Буря окончится лишь под вечер. Так согрей же меня, брат… — раскидываясь под потеплевшим взглядом, снимающего куртку, Уолтера.