Unreached Shangri-La

[Ajay Ghale]

       Королевская крепость, терзаемая остатками повстанцев, отчаявшихся, потерявших последнюю надежду и воодушевленные этой же потерей, остаётся позади, и обломки золота сменяются на краткие минуты привычными зелеными лугами и хвойными деревьями — чем ближе вертолет к горам и Королевскому дворцу, тем прохладнее воздух. Октябрь в Кирате ласковый, если не взбираться на вершины, которые тебе не по зубам.        Покореженный помехами виноватый голос Хёрка тонет в шуме ветрища, врывающегося в кабину из распахнутых дверей, и замолкает, стоит Аджаю, который, высунувшись, провожал глазами зарево последней для «Золотого Пути» битвы, снова нырнуть внутрь. Этого не должно было случиться! Пальцы всё ещё сжимают рацию и, кажется, готовы разломать гаджет пополам, как гонца с плохими вестями — Аджай, сев на сиденье напротив двойника Короля, в ярости стукает кулаком в стальную стену, от чего плешивый самозванец в испачканном кровью и мочой пурпуре снова вздрагивает. В нос тут же ударяет сильный запах ссанины: Гейл, наморщив нос, бросает на своего горе-пленника тяжелый взгляд — да только что с того взять? Аджай ничего не говорит, только фыркает, отведя взгляд: он видал конфузы и похуже. За какие-то пару месяцев службы привыкаешь видеть дерьмо, смешанное с кровью, постоянно, а в Кирате для экстирпации брезгливости хватит и недели — одни только кулстори Раби Рэя чего стоят.        Рация вновь начинает характерно трещать — он бы очень удивился, услышь вдруг на этот раз другого человека. Но Гейл ждал этого звонка и почти догадывался, что Пэйган скажет на этот раз. — Аджай! Аджай, приём! По шуму снаружи могу догадаться, что ты в вертолёте… и, главное, живой. На этот раз он молчит не потому, что смущен, сконфужен или ему нечего сказать. Мы ведь оба знаем, к чему всё идёт, верно? Скрытая забота в словах короля, раньше казавшаяся недоверчивому солдату изощренным поведением психопата, снова ускользает из-под внимания Гейла, как и новость о женщинах-бойцах: перед глазами у воина только одна цель, и та занимает все его мысли. Пока лисий голос обволакивает кабину изнутри, доносясь из рации на поясе солдата, парень, сидя у открытого края, не сводит сосредоточенных глаз с приближающейся к ним верхушки дворца, чуть щурясь от ветра и заходящего за горизонт солнца. — […] папочка ждёт, Аджай. Ты ведь знаешь, для чего я приду. Пэйган Мин, очевидно, кто угодно, но только не трус.        Причитания Эрика, явно не понимающего, что происходит, и почему его наниматель, богатейший правитель, жестокий диктатор и психопат, готовый всадить шариковую ручку в горло любому неугодному, Пэйган Мин так учтиво обходится с убийцей, посмевшим покуситься на жизнь Короля, заставляют Аджая оглянуться на него. — Это… долгая история, — заметив шок в испуганных глазах Эрика, бросает Гейл, однако в следующую секунду странная картина приковывает к себе его внимание: вереницы людей покидают дворец через главные ворота, с высоты птичьего полета — будто муравьи тянутся длинной очередью. Что за хрень происходит? Аджай непонимающе хмурится. — Быстрее! Высади нас прямо перед дворцом, у садов. И без фокусов, — холодно предупреждает он пилота, то и дело боязливо косящегося на воина из своей кабины. Гейл, тяжело вздохнув, лишь стискивает кулаки, унимая вдруг ниоткуда появившуюся легкую вибрирующую дрожь в пальцах: ожидание конечной точки — мучительно, но пройдет всего каких-то десять минут, и они будут на месте.

***

[Королевский дворец]

       Винтовку приходится выбросить — магазин оказался пустым, а револьвер с зарядом из нескольких пуль парень «одалживает» у пилота. Однако, к удивлению мужчины, как только он выбрался из приземлившегося вертолета, то не встретил на пути ни одного красного берета.        Знакомая дорожка, вымощенная белым камнем и с вишнёвыми деревьями по обе стороны. В предзакатних красках дворец выглядит точно так же, как и в первый день в Кирате, когда Мин привел Аджая сюда, чтобы он исполнил последнюю волю матери. Но Гейл не замечает этого, преодолевая путь ко входу во дворец, но не неспешным шагом туриста, как в тот раз, а перебежками, остерегаясь могущего появиться из ниоткуда врага. У него есть всего несколько пуль, чтобы пробиться к королю, но сталь изогнутого кукри всё ещё за поясом, ждёт своего часа ополоснуться чужой кровью.        Ответы на все эти вопросы, преследовавшие его всё это время, так близко, что остановиться сейчас кажется почти невозможным.        Тишина теперь уже в вечерних сумерках только разжигает его недоверие. Распахнутые двери, покрытые позолоченными узорами и изображениями колеса Сансары, гостеприимно впускают его в королевскую обитель, и Аджай, всё ещё ожидая подвоха, скользит глазами по огромной зале, по всему этому роскошному убранству, от которого в глазах рябило, и, в безуспешной попытке кого-то разыскать, просто бредёт вперёд по коридору с высоким потолком. Снова игры. В этом грёбанном дворце чёрт ногу сломит, и без обслуги мужчине не добраться до Пэйгана — сам он может проходить тут хоть до утра даже такими медоедовскими темпами.        Едва шаги солдата раздаются около очередной двери, за нею тут же грохочет звон разбившейся посуды и тоненький женский вскрик в духе «он здесь!».        Перед ним в дверях оказывается женщина. Молодая. В руке, окровавленной от осколков разбитой посуды, сверкает лезвие ножа, в глазах — неистовый ужас. Ужас передо мной? — мысль проносится стремительно, и Аджай едва ли успевает различить в свете тусклых ламп в темном коридоре лицо отчаянной служанки: она бросается на него с отчаянным криком, будто амазонка, хотя тонкие руки её не приспособлены к борьбе, а колени дрожат перед убийцей, молва о котором ходит давно. Инстинкт не дремлет — особенно в такую напряженную минуту, и Гейлу не составляет усилий схватить тонкое женское запястье, заставив её выронить нож. Враг снова вскрикивает своим тоненьким голосом, и только когда служанка начинает хрипеть и ловить ртом воздух — Аджай вдруг отшатывается от неё и выпускает чужую шею из своих рук.        Девушка падает на колени, руками упираясь в мраморные полы, кашляя, сотрясаясь в рыданиях — и Гейл, тяжело дыша, чуть мотает лохматой головой, отгоняя наваждение. Нииса. Вина мучительным стыдом колет в сердце: эта отчаянная, преданная королю служанка напомнила о той, кого Аджай в пылу боя оставил на территории крепости. Битва, разворачивающаяся сейчас там, для повстанцев последняя, Аджай это знает; знает, но ничего, чёрт подери, уже не сможет поделать. Мятежникам не выжить, несмотря на то, что армия Пэйгана за последний месяц понесла массивные потери благодаря ему, грёбанному маньяку, прущему напролом, словно неуправляемая машина-убийца. Такие ведь байки ходят в казармах красных беретов? Его боятся, думает Гейл. И это… хорошо? Странно, что он ни разу об этом не задумывался: в Банапуре все взгляды, обращенные на сына Мохана, всегда были полны восторженного благоговения, а не страха. Наверное, так же смотрели и на отца когда-то. Вот только Мохан Гейл умел разжигать в сердцах соотечественников огонь протеста и побуждать их к войне, призом которой станет освобождение.        Но бывший солдат уже знает: ничего хорошего в войне нет. И единственный приз, который ждёт в конце — зияющая дыра вместо сердца.        Ему остается только надеяться, что Нииса останется жива.        Аджай не дает девчушке распластаться на полу: парень почти грубо поднимает её на ватные ноги, придерживая за плечи, попутно заглядывает на кухню — и лишь удивленно вскидывает брови, обнаружив, что еще несколько девушек сбились в кучку, держась друг дружки. Амазонка, очевидно, самая смелая из них, бессильно опускает заплаканное лицо, всё ещё дрожа и прикрываясь руками. — Король приказал… Мой король, о Солнце Ки… рата, п-п-прости меня!.. Он чуть не убил её, отстраненно наблюдая, думает Гейл, но солдата сейчас не хватает на жалость. Хватило бы нескольких секунд, чтобы сломать её хрупкую шею, или выпустить в грудь, едва прикрытую прозрачными тканями, свинцовую пулю, если бы он не остановился. — Где он? — негромко, но требовательно. Гейл кладет руку на её плечо, и киратка вздрагивает так, словно перед ней распахнул свою пасть клыкастый снежный барс. — Он… ждёт. Здесь, в столовой в западном крыле дворца… — истерика вновь сотрясает её тело, — Не убивай нас, п-пожалуйста!.. Холодные глаза мужчины снова скользят по остальным. — Мне уже незачем это делать. Аджай, не желая терять времени, тут же отпускает ослабевшее тельце и намеревается уйти под тихие рыдания. Однако лишь в самый последний момент замечает позади резкое движение. Самая смелая из служанок заносит кинжал за спиной воина и платится за свою преданность королю жизнью. Аджай же платится за умение убивать: рефлексы выживания доведены до автоматизма, словно у хищника. Кинжал обращается против неё: девушка оседает на пол, пачкая кровью свои одежды, и Аджаю не остаётся ничего, кроме как оставить её с тяжелым сердцем, покинуть коридор, как можно скорее, чтобы остальные служанки могли оказать ей помощь, если не будет слишком поздно.        Рука в перчатке, заляпанной чужой кровью, неосознанно ложится на грудь, будто хочет убедиться в чём-то. Вместо зияющей дыры всё ещё бьётся сердце.

[Pagan Min]

       Пэйган Мин вытягивает руки вперед, ощущая, как тянет кожу спины полоска от резаной раны недавнего неудачного покушения на его королевское высочество. Поправляет пиджак, чтобы рукава рубашки слегка выглядывали за кромку рукавов шёлкового пурпура. —…я всегда вас ненавидел. Да. Весь этот «Золотой Путь» и тупоголовых мартышек, — удерживая клавишу древнего телефона, что у него в рабочем состоянии сохранился с далёких 90-х, — идите нахуй, — едва улыбается краешком змеиных губ, — да. Идите и вертитесь на хую, вы все, — клавиша отпущена. Палец вернулся легко поправить прядку пепельных волос.        Мельком, пока внутренний шум дворца постепенно стихает, уступая шуму внешнего мира и тамошней вечной войны, Король осматривает свой мутный, расплывающийся внешний вид, ярким малиновым пятном отражающийся от полированного золотого диска ритуального настенного сокровища Кирата.        — Король Мин, пройдёмте, — стараясь не выдать своего волнения, его верная служанка, его верная массажистка и, порой, его верная ночная услада, открывает дверь в покои Солнца, покорно склонив голову. — Крабовый рангун, — пожимает плечами, даже не взглянув на слугу, — обязан быть.

***

       Пэйган Мин ждёт Аджая Гейла достаточно долго, чтобы отойти за барную стойку обедни и начать перебирать вина, подходящие для сегодняшней ситуации. Как-никак, намечается торжество. Торжество ли долгожданной встречи? А, может, торжество справедливости? Или… — «не такое сладкое?» — человеческой добродетели? — «.пряное?» — торжество смерти?        Так и не сделав свой выбор, Мин останавливает глаза на уровне старой бутылки с потёртой этикеткой и сверкающим тигром на ней. Потому как за закрытой дверью раздаются очень упёртые и мужские шаги. Служанки стараются ходить бесшумно. Кто-то босиком, кто-то в тонких тапочках, или же в тонких туфлях с мягкой подошвой. Тут же две пары грубой обуви нарушают короткую идиллию Короля, что специально накачался «счастьем» в виде кокаина, секса и нескрываемого удовольствия от своего внешнего вида.        Аджай Гейл появляется с шумом, с грохотом. Видимо, привычки тихо открывать дверь у него нет, как есть оная у прислуги. — О, — Мин поворачивается, всё же, захватив бутылку с вином, — ты почти не опоздал. Хм, — мужчина не может сдержать улыбки, которая так и пробивается через напряжение, вызванное наличием у его дорогого гостя оружия с собой, — я вижу, что обстоятельства нашей встречи не могут быть нормальными, так уж завещали боги Кирата, — Солнце коротко смеётся и указывает на сторону стола, что ближе к выходу, откуда и явился Гейл, — присаживайся, в ногах правды нет. Присаживайся, Аджай. Не поверю, если ты не голодный. Еда здесь для того, чтобы её есть, — и, совершенно не обращая внимания на буквально источающего опасность мальчишку (о да, для Пэйгана это мальчик, тот самый, что ни на есть, маленький мальчик…), отходит к стороне Гейла и наливает вино в бокал, потом проходит к своему Королевскому месту, что отличается лишь тем, что располагается ближе всего к огромному портрету Короля Мина (на деле же, двойника, Эрика), да наливает и себе. — Как хочешь, — сам садится за стол, легко касается приборов пальцами… Поднимает голову на Гейла. Щурится безо всякой ухмылочки, высматривая в лице его американского гостя что-то… повод, чтобы надеяться? Отрезав кусочек крабового рангуна, отправляет его в рот: — М-ну? — ставит локоть на стол, облокачивается о него, — у тебя полная свобода действий, Аджай, — приятное чувство, когда пистолет под рукой. Да, папочка? — учитывая твой напор и количество убитых солдат Королевской Армии… ты пришёл мстить? Скучно. Может, поговорить? Задать мне вопросы? Конечно, можешь это сделать и стоя… считай, что ты король, — вот она, наконец, хитрая лисья улыбка, — тебе решать. Ещё кусочек.

[Ajay Ghale]

       В коридорах на пути к заветной столовой чувствуется стойкий запах благовоний: приторная сладость, от которой Аджаю по-прежнему, несмотря на все испытания, через которые воину довелось пройти, хочется чихать. Странно. Он все еще тот же человек, с той же гребанной аллергией на богов. Калинаг, услышь он мысли своего подопечного, наверное, перевернулся бы несколько раз в своей гробнице.        Багрянец окружает его, бредущего, словно крупная кошка, со всех сторон: красное дерево, тяжелые ткани из винной парчи, бледное сияние чёртовых свечей. Багровые пятна на ментоловой ветровке, драной, заплатанной умелыми руками маленькой Бхадры — всё та же кровь, всё так же не его собственная. Липнет к коже, делая ствол револьвера мокрым — а это недопустимо, иначе оружие в пальцах будет скользить и меткость заметно ухудшится. Мелкая рябь и так прокатывается по кончикам, но Аджай уверен, что рука не дрогнет. Не должна дрогнуть… чтобы покончить с ложью за этой закрытой дверью.        Прежде чем толкнуть тяжелую дверь, Гейл, не мешкая, стягивает мокрую перчатку с руки и отшвыривает её прочь, обнажив затянувшийся шрам на высоте тенара — полулуние от клыкастой пасти тигра, с которого всё и началось. Вот так хорошо. Так лучше. Револьвер в руках воина издает щелчок, погасив вспышку волнения, и пуля, которая решит две разные судьбы, встает на своё законное место.        Войти с грохотом, бесцеремонно выбив дверь ударом ноги, несложно. Наставить пушку на Пэйгана Мина, вопреки внутреннему голосу сомнения всё же ожидающего Аджая здесь, — несложно.        Убийца Кирата, в отличие от него, чист, свеж, горит, как яркая звезда, в своем пурпуре. Прости, что спас твоего гребанного двойника от смерти и с собой не захватил. Чтобы ты и в него воткнул вилку или шариковую ручку. Или затолкал ему в глотку пробку от вина? Аджай, оправившись от секундного ступора, по наитию обходит богато убранный яствами стол, не опуская руки с револьвером и не сводя теперь чуть сощуренных, внимательных глаз с улыбающегося ему Короля: кого тот видит перед собой на этот раз? Всё еще дорогого гостя? Смешно. Сына дорогой ему, как Мин уверял, Ишвари? Или сына мятежника и безумца Мохана Гейла?        По аппетитному запаху узнаётся крабовый рангун. «…пожалуй, нет, спасибо». Аджай Гейл голоден до правды. Он устал. Устал до дрожи в вытренированных коленях, до хрипа в пересохшей глотке и влажных висков, до колючей бороды на замученной физиономии, не находя себе места в стране, что была родиной его матери, а ему — чужой. Теперь все иначе.        Аджай Гейл пока ещё видит перед собой убийцу, умиротворенно потягивающего вино за столом; вопросы… Есть ли смысл их задавать? Взгляд упирается в чужие глаза, и Аджай понимает: Пэйган всё знает, знает, кто убил Де-Плёра, кто преследовал Юму и загнал Генерала в тупик. Кто оставил Сабала на верную казнь в храме Джаленду. И не воспользовался шансом свалить в Штаты, когда представилась возможность. Король называет воина «королем», и Гейл, вспыхнув, хмурится в ответ. — Иди к черту! Ты… Ты лгал с самого начала. Ты ненавидишь эту страну, — не двинувшись с места, хрипло отвечает он и едва ли не морщится, услышав свои же собственные слова — звучит как никому не нужное обвинение. Будто Пэйган Мин ему что-то должен. Будто он действительно дядюшка, который ему что-то обещал и этого обещания не выполнил. Только правда такова, что сюда Аджая привели не месть за грехи отца и не обида за то, что макнули в дерьмо по самую макушку. Любой, кого бы он, американец, не встречал на своем пути, молил о смерти диктатора, помогал сыну Мохана лишь в надежде, что тот освободит Кират от тирании. Пэйган Мин — монарх, что сотворил из себя божество на чужой земле, не за которую, а на которой его солдаты пролили море чужой крови, и эту кровь Гейл смывал их же собственной. Диктаторы ведь всегда заканчивают плохо, разве не этому учит история? Тяжёлый шаг вперед, в сторону восседающего во главе стола Пэйгана, и пушка в руках снова целится в чужую высветленную голову.        Он устал до волчьего воя. — Зря ты не убил меня, — тихо. Ещё два тяжелых гулких шага вперёд и горькое утверждение, под которым скрыт главный вопрос: «почему?» Тому, кто проложил сюда тернистый путь по дерьму и трупам, ничего не стоит взвести курок. Аджай Гейл смотрит осуждающе, пряча за холодом взгляда странное сомнение, рвущее его на части, и, кажется, стоит огромного мужества выдержать ответный взгляд короля. «Давай же, покончи со всем, сын Мохана!» — разум глаголит голосами то Сабала, то Амиты.        Выпусти пулю тому, кто сделал из тебя убийцу. Или я был таким всегда?              Убей, так и не узнав правды.        Посмотри на меня, кем я стал. Я уже давно не рядовой солдат. Солдаты воюют, не зная и не понимая до конца, за что, а если бы поняли — поля битвы мгновенно бы опустели.        Черт… Рука с оружием вдруг дрогнет и резко опустится. От злости на свое бессилие Аджай отводит глаза, сопит носом, поджимает пересохшие губы. Кулаки сжимаются, скрывая напряжение. И от отчаяния воин принимает предложение Короля: садится за стол напротив, но только потому, что хочет услышать.

[Pagan Min]

      — «Отцовство — это сложно,» — Мин поднимает брови, устало прикрывая глаза и вздыхая, получая словесными нападками Аджая по своим нежным королевским ушам.        — Не убил, лгал, лгал, лгал… — как-то задумчиво пропевает Солнце Кирата, разрезая блестящим металлическим ножом яство, — допустим, — чертит вилкой импровизированный круг в воздухе, — что это так. Хм. Тебе был годик, и мне пришлось всеми доступными средствами уговаривать тебя, что «всё хорошо», — лёгкая улыбочка, — когда я заколол одну из служанок и она валялась внизу, пачкала ковры кровью… и я тоже весь был в брызгах. И знаешь… — он щурится, явно отчётливо вспоминая картину из прошлого, — мне удалось тебя успокоить. Да и, вообще, раньше люди винили богов. Потом — короля. Бога ведь так трудно привлечь к людскому суду…        Сказано достаточно слов. На данном этапе. Пэйган Мин даёт мальчишке время осознать настолько развёрнутый ответ, сбавленный сравнением с такой живой сценой, а сам предаётся пище. Кто знает… может, она у него последняя в жизни. На удивление такого удивительного вкуса он давно не ощущал — неужели, это всё из-за затаённого на дне каменного сердца страха за жизнь? Или из-за кокаина? — Давай я тебе опишу ситуацию. Не свою. Твою, Аджай. Я не буду сейчас оценивать твои поступки, но скажу лишь, на что они влияют. Знаешь… без эмоций и литературы. В сухом остатке. Во-первых, — он звякает приборами по звонкой керамике, — ты убивал. Много. Не по контракту. Не с лёгкой руки своей… родины, так сказать. А по, — на выдохе, — велению сердца… не все люди на планете могут позволить себе такую роскошь. Во-вторых, ты помог уничтожить агентов ЦРУ США, тесно сотрудничая с этой конторой. Это… м, как бы сказать точнее, — мужчина опускает приборы и складывает пальцы домиком, слегка покачивая ладонями, — очень дурно скажется на твоём «личном деле» на… родине. Родине, Аджай, — Мин внимательно всматривается в уставшее лицо замученного Киратом молодого мужчины, — вот с какими проблемами ты столкнёшься по возвращению, не считая ощущения пустоты и… сожаления о том, что ты многое сделал правильно, а что-то неправильно. Поверь мне, я знаю, что это за чувство. Я же, — акцентируя внимание на своей персоне интонацией и коснувшись ладонью груди, — предлагаю тебе альтернативу. Никакого преследования со стороны твоей родины и, что самое главное, возможность жить полной жизнью, настоящей. Где не надо учиться отвечать на простые вопросы простыми ответами «да» и «нет». Не тупеть от солдатского образа жизни, бегая по указке людей, которых ты и в лицо никогда не увидишь. Я предлагаю альтернативу, где ты пойдёшь своим путём. Кират твой. Он всегда был твоим. Я вытащил тебя из автобуса с мартышками, чтобы передать его тебе. У меня был запланирован большой разговор с тобой на второй день твоего пребывания в Кирате, но… да. Я вижу, как ты на меня смотришь. Но ты оказался на Арене Шанат. Мин опять вздыхает, отправляя кусок в рот, пережёвывает, выдерживая паузу: — Даже у Короля остаются две руки, две ноги, пара глаз, пара ушей и один рот. И он не может быть в нескольких местах одновременно, как бы этого не хотел… это я говорю к тому, что во дворце правит Король. У Короля есть подчинённые, которые исполняют его волю. Но, как ты знаешь, даже у подчинённых есть своя воля. Проще говоря, после инцидента с твоей пропажей мне пришлось импровизировать на ходу. Иисус Христос, Аджай, поешь уже, мне больно на тебя смотреть!

[Ajay Ghale]

       Тихое постукивание столовых приборов о керамику звонкой капелью повисает между роскошными красными стенами королевской столовой, едва Король заканчивает свою речь. Воину же ничего не остается, кроме как принять сказанное — увы, каждое слово из уст Пэйгана Мина было правдой, которую Аджай едва ли хотел принимать. Чертовски паршиво получается так сразу свыкнуться с мыслью, что тебя няньчил человек, повинный в тысячах невинных смертей, которого кличут предателем и узурпатором, и который с лихорадочным блеском кокаиновой эйфории в глазах пробовал на вкус прах твоей матери. Так ты этого хотела, мам? Хотела познакомить меня с тем, кто должен был заменить отца. Хороший план, жаль, ты не всё продумала.       Сейчас Мин не лгал. Зато до этого лгали Хантли, Амита и Сабал, даже безобидные, но ёбнутые на голову торчки Реджи и Йогги. Стул протяжно скрипит, когда парень склоняет голову ещё ниже, упираясь локтями в колени, закрывая ладонями глаза и вздыхая, сдерживая рвущуюся из груди горькую ухмылку — какой же он, мать его, дурак. Ты глупец, сын Мохана, — набатным колоколом звучит в голове, и в этом бывший саблидер «Золотого Пути» бесконечно прав. Воин, сидевший всё это время неподвижной тенью напротив Пэйгана Мина и буравивший его холодным взглядом исподлобья, откидывается на спинку, потирает мокрые, воспаленные от бессонных ночей глаза.        Пэйган никогда не хотел его убивать. Это все меняло. Наверное.

Хотел бы я сказать, что меня тошнит от этой крови, что меня по горло заебла эта резня, и что хочу вернуться домой. Но «дома» ждут лишь пустая квартира с вещами матери и новый контракт вникуда — если повезёт, я сдохну в бою. Хреново даже, что убить меня теперь никому не под силу. А единственный, кто сумел бы подобраться, как оказалось, даже не предпринял ни единой попытки.

       Не теряя бдительности, Гейл, снова, метнув хмурый взгляд на «дядю», всё же делает свой первый шаг навстречу — откладывает револьвер. Кладет орудие убийства рядом с тарелкой, наполненной аппетитной едой, к которой он, кажется, давно потерял вкус. — Мне не впервой укрываться от закона. Я мог вернуться в Штаты ещё на рассвете, но я этого не сделал, — честно говорит Аджай, пропустив мимо ушей очередное предложение поесть, и поднимает лохматую голову на Мина, — чего же ты хочешь от меня? У тебя полно людей, которые с радостью тебе служат, — чего только стоила смертельная преданность Де-Плёра. Губы Гейла снова трогает вымученная усмешка: — Твои служанки особенно тебе верны, я уже в этом убедился. Готовы убить за тебя, хотя едва могут нож в руках удержать… Пользуешься успехом у женщин, — фыркает беззлобно, но всё ещё прохладно. А перед глазами вдруг вспыхивает терракотового цвета платок Ниисы, а затем и лицо девушки, оставшейся в гуще ада. Аджай сжимает кулак, чертыхнувшись про себя. — Я бы убил тебя. И едва не сделал это несколько минут назад, но… не сделаю. В эту же самую минуту остатки «Золотого Пути» и твои люди уделывают друг друга в крепости. Я знаю, здесь ты — Король, и на все твоя воля, — кажется, Воин впервые признает открыто власть тирана, которого должен был уничтожить. История учит, что свергнуть можно любого — только стоит ли оно того? Бывший солдат, уставший до одури от войны, онемевший, притупленный в чувствах — Аджай в свои 26 заебался на три жизни вперед. Нет, хватит с него этого дерьма, хватит мешать его с кровью. Он обещал Тарун-Матаре, что война закончится, и раз он здесь, то пойдет до конца: — Но ещё я знаю то, что сам видел — благодаря твоей сестре, которая выкинула меня на арену, — хрипло хмыкает, — твои солдаты служат, но мятежники воюют бесплатно. И поэтому они победят. Через десять лет, через двадцать лет — неважно. Война не закончится, если ты не отзовешь армию. Сейчас. Позволь людям просто жить. Они… научатся.              Я и сам хочу этому научиться. Просто, мать его, жить.

[Pagan Min]

      «Я бы убил тебя» говорит Аджай Гейл, и зажившее резаное ранение от несостоявшегося покушения щекочет лопатку, заставляя еле заметно повести плечом, да пару раз моргнуть, пока сверкающий металлом нож отрезал очередной кусочек яства. — «А я бы… убил тебя?» — Мин отрывает глаза от еды и поднимает их на Гейла, спокойным взглядом окидывая его лицо, омрачённые чёрными мыслями. И на сердце скользит шлейф той давней боли по покинувшей его Ишвари Гейл: — «Нет, определённо, нет,» — мысленно улыбается, не выдавая столь сокровенного чувства за пределы невозмутимой маски, освещённой настольными свечами.        — «Боги Кирата, Аджай,» — со странным удивлением реагирует Пэйган Мин, даже отложив столовые приборы, только Гейл назвал его королём. Мужчина отводит глаза в сторону и достаёт мобильный телефон, отставляет на расстоянии полуметра от своих глаз, щурит их, потом убирает устройство в карман брюк, внимательно дослушивая сына Мохана до конца. И, всё же, есть налёт разочарования во всём этом.        — Понятно, — этим подводит черту Король Кирата, алой салфеткой мягко прикасаясь к уголкам тонких губ. Медлит… сминая салфетку в руке, зажимая в кулаке. Затем отпуская скомканный комок на столешницу, да наманикюренными ногтями постучав по алому дереву. Стук: и вместо пустующих стульев по бокам уже сидят приглашённые уважаемые мужи Кирата со своими жёнами и детьми. Стук: и сам он ощущает себя одиноко в рычащем на него, диком, недалёком Кирате. Стук: напротив, на месте Ишвари Гейл уже сидит не её сын, а она сама, так же просит его дать людям шанс. Тогда он согласился. Есть только одно отличие во всём этом. Стук: он уже не так молод. Со всеми вытекающими конечно же. «Ишвари, Ишвари, почему ты и второй раз ушла, не предупредив? Даже собственного сына?»        — Аджай, мальчик мой, в Кирате война идёт уже скоро как 50 лет, — Солнце щурится, вставая с места и отставляя тарелку, делая пару шагов вдоль стола, чтобы взять другую тарелку, — те мятежники, что начали это всё, не дожили до победы, — он хмыкает, осмотрев второе блюдо и, передумав, кладёт его обратно, — сыновья этих мятежников, ставшие у руля, обратили своих же противников в мятежников, — поднимает указательный палец, мысленно прикидывая, — и они тоже не победили, — выбирает, наконец, что по душе и возвращается на своё место, — пришёл Пэйган Мин, — он приторно улыбается, не по-настоящему, но как и полагается тому, кто уверен в своём априорном превосходстве, — и на четверть века Кират, наконец, обрёл стабильность в виде категоричной тирании. С мятежниками, которые всем ясны и понятны. С чёрной и белой стороной. Так людям проще жить, Аджай, когда они могут поделить всё на два, не разбираясь в оттенках. Король Кирата берёт бокал и пьёт вино, наслаждаясь каждым глотком, не смотря на то, что оружие Гейл отложил в сторону — оно, всё равно, в доступности протянутой руки от него: — Аджай, — вздыхает, но сдержанно, оставляя бокал, — когда двое мужчин не согласны друг с другом, они разрешают этот конфликт. Различными способами и методами. Ты можешь… быть не согласен с моим стилем правления, как и многие в стране, — он кивает на револьвер, — бам, и проблема решена. Хм, — он ухмыляется, опять прикрывая рот бокалом с золотой орнаментальной окантовкой, делает глоток, — мне не нужен советник, у меня целая система по сбору информации с самых низов, включая аналитиков, которые обрушивают на меня лавину из статистических данных, слухов и прочего. Ну, может, эта система и получила достаточный ущерб от действий «Золотого Пути» и… — многозначительно подмигивая Гейлу, — его приспешников, но она ещё работает. Так вот, — наполовину опустошённый бокал отставлен в сторону, а локти поставлены перед собой, являя мягкую жестикуляцию кистей рук, — мне не нужен советник. Аджай. Мне нужен преемник. Наследник. И я не спрашиваю твоего согласия, или же мнения. Я, ведь, жестокий, беспринципный тиран и диктатор, — Король Мин снисходительно, но сдержанно и тихо смеётся, откидываясь на спинку стула и закидывая ногу на ногу, — ты реши для себя: либо советы даёшь королю ты… хотя я прекрасно дал понять, что они мне не нужны от тебя, мой мальчик, или же я даю советы королю. О, кстати, пока ты ещё думаешь… я бы хотел, чтобы ты исполнил мою, вроде бы, последнюю просьбу, — опять намекая на револьвер, — хочу увидеться с Лакшманой. Двадцать пять лет её не видел.

[Ajay Ghale]

       Аджай ставит точку для себя, когда, наконец, поднимается из-за стола вслед за Пэйганом, так ни разу не притронувшись ни к еде, ни к напиткам… ни к револьверу. Револьвер — это то, что осталось от того Аджая. От солдата, убийцы, повстанца, а затем и их лидера. От разрушителя чужой Шангри-Ла. Со своего портрета, висящего на стене за спиной реального Мина, Король, пусть и с лицом Эрика, смотрит на него искоса, в глазах изображенного правителя нет искры, зато есть настороженность — а может, воображение Аджая само рисует страх на чужом лице. Он переводит глаза на настоящего Мина, замечает на том… смирение. Последнее желание? Да будет так. Он тоже хотел повидаться с матерью и в то же время боялся этого момента, как страшного суда. Знала бы ты, мам, что мне приходилось делать. Если бы только знала. Ишвари Гейл бы простила. Она всегда прощала. «Отнеси меня к Лакшмане.» Маленький ангел тоже под её защитой.        Аджай медлит несколько секунд, прежде чем последовать к выходу из обедни, наполненной запахами яств, и когда они выходят в свежий вечер, легкие порывы с гор треплют пурпурный пиджак Мина и лохматые вихры Гейла. Он ёжится, но ступает по знакомой дорожке, вымощенной белым камнем, уверенно, не обращая внимания ни на тисовые деревья, ни на далекие взрывы снарядов где-то в горах. Воин не возражает, лишь следует за Королем, потому что знает — тот должен зайти в этот раз туда вместе с ним. Так было нужно, и Аджай это чувствовал. А еще я чувствую, что назад пути нет. Любое отступление — и вся пролитая кровь будет забыта, а столь ценную жертву забывать нельзя, и бывший солдат это знает. Как бы ни была тяжела его ноша, он обязан нести её до конца — по-другому он жить не умеет. И Пэйган Мин, кажется, тоже.        Тёплый, не смотря на сгустившиеся сумерки, ветреный порыв снова треплет его по волосам ласковым касанием, пробирается за шиворот, когда они подходят к маленькому храму. Тогда Аджай Гейл зашел сюда чужаком, трепеща всем сердцем, как в неведомую святыню, не желая нарушить чужой покой, и в пальцах его аккуратно покоилась урна, которая теперь стояла на алтаре подле урны поменьше, той, что с выгравированным павлином. Аджай Гейл тогда оставил свою скорбь вместе с нею, прямо здесь, выйдя из продушенных благовониями вишневых стен кем-то другим. Как и Пэйган Мин двадцать пять лет назад. — Ты идешь? — спрашивает, толкая дверь. Аджай глядит на Короля и понимает, почему тот был здесь в последний раз так давно.        А на вишневых стенах дрожат, играючи, огни от свечей, и дымка по-прежнему покрывает едва уловимым туманом портрет маленькой девочки. Они снова стоят перед безмолвными, чистыми сердцами, которых не смогли защитить. — Наверное, она представляла себе всё именно так, как сейчас, — тихо говорит Гейл, думая о матери, и усмехается сам себе, пока взгляд его застывает на огарках свечей. — Мне иногда кажется, что я помню её совсем молодой. Она всегда вкусно готовила и любила покупать платки, хотя надевала их нечасто. Она никогда не была замужем. Все еще любила тебя, потом — слишком любила меня. И все снова гаснет, когда за стенами раздаётся отдалённый грохот снарядов. Аджай обещал Бхадре, что война закончится, но единственный выход, предложенный ему, противоречит, казалось бы, всем его принципам. Кто он, чёрт подери, такой, чтобы быть преемником? Чтобы править потом, когда-нибудь, страной, которую, несмотря ни на что, впитал в себя каждый частичкой души и тела? Может, поэтому и должен править, ведь до Кирата он был никем, тенью, рядовой пешкой без роду. Аджай поворачивает голову, глядит на Пэйгана, заметив на лице того такой же отстранённый взгляд и безграничную печаль, и думает, что быть Королем нихрена не круто — не легче, чем косить террористов и ёбаных солдат.        Оба те, кто они есть, и оба потеряли дорогих им людей.        Ишвари Гейл, Кират, кровь на руках. Аджай принимает решение выйти отсюда кем-то другим, чтобы закончить войну; чтобы жить там, где ему есть место. — Прости, — говорит он, спокойно, твердо, но руки пробивает тихая дрожь, потому что в груди Аджая Гейла еще живое, кровоточащее сердце человека, осознавшего свои ошибки. И когда уже руки Короля будут раскинуты для обьятий, по-отечески широко, приветственно, Аджай сделает шаг ему навстречу. Уронит тяжелую, клонящуюся вниз от венца ответственности голову на плечо того, кто всё о нём теперь знает. Того, кто интересовался, чего хочет сам Гейл, а не требовал от него судьбоносных решений, бросая пыль в глаза. Дорога, которая вела к нему, была такой же длинной, какой и жестокой, тернистой, и наградой в конце стала правда — ни больше, ни меньше, тяжелая, горькая, какая она есть.

[Pagan Min]

      Солнце, извечное солнце за долгую, добрую четверть века с высоты своей изучило каждую травинку этой многострадальной страны. Восходя рано утром, с востока, оно осматривало свои пёстрые владения под синим небом. Но в пещерах Кирата зрело противостояние, что солнце было не в силах разглядеть. Потому что оно всходит на Востоке и заходит на Западе, двигаясь по своей царственной, вечной и нерушимой траектории. Правда, все давно знают, что именно земля движется под неподвижным солнцем.        У Пэгана Мина ещё есть возможность уйти. Правда, за пределами Кирата его ждёт мир, где он не есть единовластный правитель, что в своём амплуа продержался столько лет. А сможет ли он пережить такое, будучи не молодым мальчишкой? Не будучи тем самым подвижным пластилином, что примет любые формы в не зависимости от того, в какой среде окажется? Пэйган Мин давно закостенел. В Кирате. На троне. И, хотя короны на голове нет, она самим понятием намертво вцепилась в голову.        Сегодня всё было устроено почти идеально. Никто потом не задавал бы глупых вопросов, которые задавал юный Ган Мин в духе: «Почему они пишут, что отца застрелили на улице? Это, ведь произошло у нас в уборной?» Если бы Пэйган повторил судьбу своего папочки, то он бы её повторил, как настоящий король, а не как дурак, которого смерть застала за справлением нужды. Это, хотя бы, было бы красиво и достойно его величия. Но, судьба, как обычно, кидает нечто новое: вместо того, чтобы убить его, как это сделала Ишвари, Аджай… принимает решение, достойное человека.        Солнце Кирата слегка стынет на месте, и Гейл уже сам зовёт его, исполняет последнее желание: — Ты идешь?        Пауза.        На выдохе, совершенно бесшумном, с королевской выдержкой и сдержанностью, он, всё же, делает столь сложный шаг в святилище, делает вдох уже тех самых благовоний, возрождающих чудовищную боль на дне не совсем ещё окаменевшего сердца. Пэйган Мин, в несвойственной ему манере держится на полшага за Гейлом, а не встаёт наравне, дабы приветствовать мёртвых. — «Ишвари, Лакшмана…» Солнце слегка опускает накрашенные веки. Здесь, в стылом терпком мареве из цветочных и масляных ароматов, будто бы, никогда и не было войны. Всегда тут был покой, тишина и тёплые отблески свечей на металле погребальной урны, и второй, и первой. Руки покоятся в замке, сложенные за спиной. Пэйган мин слушает единственный голос, что он готов терпеть в сей обители — голос Аджая Гейла, и молчит, слегка кивнув головой один единственный раз. Соглашаясь, констатируя, подтверждая, принимая. «Ишвари, Ишвари, ты всегда была собой, такой и осталась, укравшая мою прежнюю жизнь, нашу прежнюю жизнь, Ишвари.» Не увлекаться, не пить эти вечно сладкие губы, не обнимать обоих разом, не обнимать троих, никогда услышать запах тёмных волос, никогда не видеть прозрачное зеркало слёз в огромных глазах-озёрах. Никогда не облачать своих красавиц в дорогой и нежнейший шёлк, никогда пред богами Кирата не владеть по королевскому праву их божеством в человеческом обличье.

Двадцать пять лет назад раненный глубоко в грудь Тигр истекал кровью. Он был сильнее всех существ, населявших мир Шангри-Ла. И даже с огромным кинжалом он оставался сильнее многих. Но со временем молодость уходит, забирая с собой и силу, и здоровье. Ничто не могло залечить эту рану. Никто не мог вытащить кинжал из груди Тигра и залечить рану. Тигр старел. Кровь всё никак не останавливалась: постепенно не только дороги, земли, но и реки Шангри-Ла окрашивались в алый. Пришёл Калинаг. И вынул кинжал из груди Тигра. Но не решился лечить его рану. И кровь полилась сильнее: боле острое железо, всё это время причинявшее столько боли тигру, но печатью сдерживающая рану и жизнь, пропала. И небо Шангри-Ла окрасилось в красный — столько крови потерял Тигр, охраняя свою Шангри-Ла. Разрушитель Калинаг протянет свою руку, облегчая боль Тигру…

       — Прости, — говорит Аджай Гейл. Пэйган Мин разомкнёт замок своих ладоней через мгновение раздумий, опустив руки. Потом он слегка развернёт кисти навстречу, приглашая в свои кроткие, не такие, как в первый день встречи, объятия. Молчаливые… сдержанные, потому что на них смотрит портрет навеки маленькой Лакшманы. Так странно положить ладонь на взъерошенный затылок жёстких волос, не таких мягких, как у ребёнка, прижать к своему плечу лишь наклонённую в смирении голову, а не маленькое тельце ещё совсем крохотного малыша. Так странно поднять вторую руку и обхватить лишь широкие плечи выросшего в сильного, здорового, красивого взрослого мужчины, как и хотела его мать, как она и молила своих богов. Мин поднимает глаза, через плечо сына своей любимой женщины смотрит на портрет собственной дочери. На его глазах выступают слёзы, и он крепче руками прижимает к себе этого непутёвого мальчишку, распахивает ресницы и ждёт, как слёзы отступят, утихнут, пропадут насовсем, чтобы их существование осталось в секрете между Пэйганом Мином и Лакшманой Мин.

— Прощаю.

[Ajay Ghale]

       Говорят, семью не выбирают, но Аджаю Гейлу повезло выбрать её теперь.        Однажды он случайно назовёт Пэйгана Мина отцом, когда они будут стрелять из пушек в тире, кататься на слонах или совершать переговоры с поставщиками из Китая и Индии. Потом, конечно, будет отнекиваться, хмуриться, но сдастся и засмеётся — не так устало, замученно, горько.        Однажды Бхадра скажет ему спасибо и обнимет своими тонкими ручками, когда поступит в престижный университет и уедет отсюда.        Однажды Аджай станет королём, и в золотом дворце на вершине горы раздастся плач и смех ребёнка впервые за много лет.        Однажды в Кирате воцарится мир, и Шангри-Ла останется лишь сказкой, нарисованной сухими красками на тханках, но более — не убежищем.

________________ [THE END]