Пока садилось солнце

Последний пир в Хогвартсе был счастьем для всех учеников, но Сириус был достаточно умен, чтобы понимать: им стоит плакать. Ведь как только они четверо – Мародеры - сойдут с экспресса на Кингс-Кросс, на них тут же обрушится ответственность. Страшное слово – ответственность. Профессор МакГонагалл часто говорила им, мол, будьте ответственными, но Сириус никогда особо не задумывался о том, что на самом деле она хотела сказать. Они уже не были школьниками; Джеймс умудрился даже получить такие результаты на экзамене, что мог бы пойти в авроры. У Питера дела обстояли скромно, у Сириуса – хуже некуда; конечно, лучше всех с тестами справился Ремус, которому все дороги мира могли бы быть открыты, но… Они не были. На самом деле было так страшно осознавать, что теперь они - взрослые. И даже сладковатый вкус сочной куриной ножки, запеченной в меде, не мог отогнать от Сириуса все эти тревожные мысли. - Где Ремус? – пробормотал он печально. Дамблдор что-то болтал на фоне, как и всегда провожая младшекурсников на каникулы, а выпускникам обещая теплое место, если им понадобится вернуться в Хогвартс. Мелкие гриффиндорцы рядом трещали, что это чушь, что никто не захочет вернуться сюда на лишний год, но… Они были так молоды, а Сириус был так стар и умудрен годами. - Ты знаешь, - ткнул его в бок Джеймс. – Вспомни, какое сегодня число. Сириус печально вздохнул. Ну конечно. Было очередное полнолуние, и мадам Помфри, наверное, увела Ремуса сразу после уроков. Он даже не мог повеселиться на последнем в своей жизни пиру - и оттого кусок курицы самого Сириуса показался безвкусным. Он бросил недоеденную ножку и осторожно вытер руки салфетками, которые лежали на столе. Дамблдор как раз закончил свою вычурную речь; менее наглые школьники начали есть только сейчас, а Сириус фыркнул. - Я пошел. - Ты куда? – тут же удивился Питер и покосился на окно, - еще рано. Даже солнце не полностью село. - Я пойду без вас. Думаю, ему, - чуть понизил голос Сириус, - одиноко так проводить свой последний учебный день. Он раздраженно кинул в тарелку последнюю салфетку и, схватив со стола несколько любимых Ремусом тыквенных кексов, спрятал их в карманах мантии. Потом под недовольным взглядом старосты Хаффлпаффа, которая исполняла обязанности Ремуса, когда тот «болел», вышел из Большого Зала и направился к Запретному Лесу. Погода была, как назло, прекрасная. Солнце скоро должно было сесть, но пока что полностью виднелось над горизонтом; Сириус же надеялся, что оно продержится там подольше. За эти годы он видел многое, и какой-никакой опыт подсказывал ему, что, чем меньше Ремус находился в… другой своей ипостаси, тем легче он переносил это. Поэтому Сириус искренне любил солнце. Его никто не заметил: все до единого, даже завхоз, праздновали в Большом Зале, и потому добраться до Гремучей Ивы было проще простого. Остановить ее – тоже; недавно Ремус придумал какое-то заклинание, и помощь Питера резко стала не нужна, из-за чего тот даже начал переживать. Но в любом случае уже очень скоро Сириус оказался сначала в длинном тоннеле, а потом, наконец, и на лестнице, что вела в Визжащую Хижину. Сириус мог бы трансгрессировать прямо в комнату к Ремусу; он был уже далеко от Хогвартса, а, как у совершеннолетнего, его магия больше не отслеживалась, но выпендриваться сейчас не хотелось. Он просто медленно поднялся по скрипучим ступеням наверх, открыл одну дверь, другую и наконец увидел Ремуса, который испуганно поднял голову. Он сидел в свитере, рубашке и брюках без мантии – которую, наверное, оставил в спальне, - около небольшого погрызенного стола. Перед ним были какие-то бумажки; Сириус увидел на них небольшие угольные рисунки и вздохнул, Ремус испуганно спрятал испачканные черным пальцы и пробормотал: - С-Сириус? Что ты тут делаешь?.. Его вопрос был вполне ожидаем: Сириуса не должно было быть здесь; он мог прийти сюда псом, но никак не… Не… Человеком. Если бы Дамблдор узнал, все пошло бы прахом, да только вот Ремус уже и обучился, и диплом получил. А потому бояться ему было нечего. Жаль, что Ремус был слишком честным и добрым, чтобы мыслить так, как Сириус. Каждый месяц он говорил о том, что они не должны испытывать благородство Дамблдора, что им стоит прекратить этим заниматься, что он, в конце концов, опасен, но… Какие бы Мародеры были друзья, если бы слушали его?.. - То же, что и всегда, Лунатик, - спокойно ответил Сириус и подошел к нему. Ногой пододвинул полуразвалившийся табурет, присел напротив и, пошарив по карманам, достал кексы. – Пришел помочь. Твои любимые, - протянул он их Ремусу. Тот, наконец, отнял руки от груди. Как бы Ремус ни пытался скрыть это, но его печаль была очевидна. Сириусу не нужно было произносить вслух, чтобы знать: Ремусу тошно. Тошно от того, как он существует, тошно от того, что он никогда не может быть счастлив, тошно от того, что он не мог присутствовать на последнем празднике в своей жизни – выпускном. На пиру называли имена лучших; Дамблдор сам сказал, что Ремус был лучшим учеником всего курса, и Сириусу было тошно, что Ремус этого не услышал. - Я… Я хочу пить, - тихо пробормотал Ремус, и Сириус приманил к себе единственную чистую кружку в Хижине. Ее он сам принес сюда недавно – в зубах; пользоваться пыльными чашками самой Хижины было неблагоразумно. - Агуаменти, - произнес он, и из палочки полилась вода. Она заполнила кружку, которую Сириус протянул Ремусу. – Прости, я бы превратил воду в вино, но как-то с отцом не сложилось… - пожал он плечами. Ремус, начавший жевать тыквенный кекс, наконец-то улыбнулся. На его усталом лице так редко бывала улыбка, что Сириус помнил, кажется, каждую из них. Ремус зря не улыбался. Улыбка делала его красивым, и никакой шрам не мог заставить Сириуса увидеть в нем что-то дурное. Сириус точно знал, что кексы вкусные. Он сам съел один такой по дороге в Хижину, хоть и не очень любил; а если понравилось ему, Ремусу точно должно было. То, как Лунатик уплетал кексы за обе щеки, лишь подтверждало это. Сириус взлохматил волосы пальцами и пододвинулся поближе к столу. Ремус доел последний кусочек, допил воду и осторожно отставил чашку на край стола, пробормотав: - Спасибо. Они правда объедение. - Утром я выберусь на кухню и притащу тебе столько еды, что ты не сможешь все съесть, - искренне пообещал Сириус, видя, что печальная улыбка Ремуса угасает. Ремус был… Слишком ответственным иногда. - Тебе… Тебе все же стоит уйти, - тихо сказал он, склоняясь над столом и почти утыкаясь в свои бумажки. Сириус недовольно фыркнул. - И вернуться сюда через четыре часа в компании оленя и крысы? Я слишком ленив, чтобы идти обратно, ты же знаешь, - усмехнулся он, а потом осторожно протянул руки к Ремусу и взялся за его пальцы. Тот попытался ускользнуть от прикосновений – но не вышло, и Сириус крепко сжал его ладони в своих. Он знал, что был горячим. Во всех смыслах, но тепло человеческого тела было для Ремуса сейчас куда важнее. - Я пришел сюда, - уже куда серьезнее продолжил Сириус, - чтобы ты не был один. И я не уйду. - Профессора… - Я слышал, как Дамблдор спорил с Флитвиком, что случится с МакГонагалл, если ей подлить в вино валерьянки. И эти люди сейчас, думаешь, будут искать меня? – мягко сказал Сириус, улыбаясь. - Брось, Лунатик. А от… тебя… - он осторожно погладил пальцами выпирающие косточки Ремуса, - у меня есть верное средство. Ремус неуверенно поежился. Мешковатый свитер сидел на нем абсолютно нелепо; будь воля Сириуса, он бы отдал Ремусу свой – хотя, если подумать, кажется, это и был его свитер. Ремус любил его; он говорил, что этот свитер пах Сириусом. Снейп, когда его зажимали в очередном туалете, ныл, что от него несло псиной, но каждому свое. Сириус вздохнул и, встав, ногой передвинул табуретку к другой стороне стола. Сам обошел и сел опять, прижавшись плечом к плечу Ремуса; тот слабо дернулся, неуверенно глянув на друга. Поджал губы. - Я о тебе беспокоюсь. - Позволь мне беспокоиться о себе, - скрипнул зубами Сириус. - Да ладно, Ремус, - он пододвинулся еще ближе, и тот, только взяв грифель в руки, снова его выронил. – Все будет хорошо. Все всегда заканчивается хорошо, и ты прекрасно знаешь это. Мы ж удачливые, - широко улыбнулся он и фамильярно запустил пальцы в волосы Ремуса, жесткие, чуть спутанные. Ремус тут же выпрямился, словно пытаясь сильнее прижаться к ладони Сириуса, но пробормотал: - Удача не так работает, Сириус. - Ага, удачу нужно варить шесть недель… - Шесть месяцев, - пробурчал Ремус. Сириус скользнул пальцами с его затылка к спине, коснувшись шеи, и Ремус прикрыл глаза. Ему нравилось, когда Сириус так делал, и тот прекрасно знал об этом, хитрец. - Вот поэтому ты и сдал экзамены лучше всех. - Да, только… - голос Ремуса стал намного тише, и он снова начал рисовать что-то на своих бумажках, будто боялся смотреть в лицо Сириусу, - это ничего не значит. Я не смогу получить, - осторожно дополнил он аккуратный овал поперечными линиями, - хорошую работу, - парой изгибов украсил рисунок, - и подняться, - короткими штришками закрасил фон, - по карьерной лестнице. Он надавил сильнее на бумагу, но не прорвал ее: вместо этого сломался грифель, и Ремус бросил обе половинки на стол. Руками потянулся к лицу; на его левой щеке остались пять черных отпечатков, когда Сириус осторожно отнял его ладонь. - Я пришел сюда, чтобы ты, - сжал он запястье Ремуса крепко, - не думал о подобном. Наклонился и, почти прижавшись губами к волосам Ремуса, вдохнул: - Теперь ты пахнешь тыквой. - Не выдумывай, - Ремус вытер свободную руку от черного порошка о пустые листы бумаги, - тебе кажется. - Мое обоняние посильнее твоего будет, - усмехнулся Сириус. Теперь-то он отчетливо чувствовал, что – да, на Ремусе был именно его свитер. Тот самый, который матушка купила ему перед рождеством и за пропажу которого сильно ругала. Смех, да и только. Высокородные Блэки дорожат свитерами, расскажи кому – не поверят!.. Разве что Джеймс, Питер и Ремус верили. Они верили вообще всему, что говорил Сириус – конечно, фильтруя его хвастовство о любовных похождениях; но важнее всего, что Ремус, кажется, верил только словам Сириуса о том, что он прекрасен. Сириус не врал. Он правда считал Ремуса милым, самым умным и невероятно добрым – и, в отличие от той же Эванс, Ремус не был себе на уме. От него всегда можно было ожидать что-то конкретное, его реакция была предсказуема – поэтому, когда Сириус поцеловал Ремуса за ухом, он знал, что тот вожмет голову в плечи. - С-Сириус, - его голос чуть дрогнул , и он глянул на заколоченное окно. Желтовато-оранжевые лучи падали на пол Хижины, просачиваясь через доски, и это было бы красиво, если б не было так грустно. – Солнце уже садится, не стоит… Сириус многозначительно схватил его за плечо и, повернув к себе, вместо ответа укусил Ремуса за нижнюю губу, оттянув ее. Рука в ладони Сириуса дрогнула; Ремус выставил было свободную перед собой, но Сириус, не принимая возражений, проскрипел ножками табурета по полу и пододвинулся еще ближе, утягивая Ремуса в мягкий, долгий поцелуй. Никто лучше Сириуса – даже Джеймс и Питер, - не знал, как Ремус мог накручивать себя в такие вечера. Это, наверное, просто ужасно – сидеть и ждать, пока все твои кости прорастут тело насквозь, пока оно деформируется, пока кожа покроется щетинистыми волосами, а клыки прорвутся через губы, разрывая. Сириус боялся представлять, ему просто хотелось, чтобы Ремус думал об этом поменьше, насколько возможно. - С-сириус, - снова попытался воспротивиться тот, стоило только отстраниться, чтобы вдохнуть, - послушай… - он уперся руками в грудь Сириусу, но это не помогло. Сириус просто стащил его со стула и сам рухнул на пол; ударившись, Ремус тихо вскрикнул. Сириус покачал головой: он все-таки смог придержать его голову, чтобы Ремус не ударился об пол, а теперь все стало намного проще. Проблема всегда была одна: кое-кто долго сопротивлялся переходу в горизонтальное положение, и теперь она была решена. - Прости, - проронил Сириус, мотнув головой, и наполз на Ремуса по собачьей привычке, - но слушать я ничего не хочу. Да и тебе болтать не стоит, - его голос сошел на вкрадчивый шепот. Розоватый свет солнца упал на лицо Ремусу: он был прав, уже темнело. Времени оставалось немного, и Лунатик, прекрасно понимая это, снова отвел взгляд и попытался неуклюже перевернуться под Сириусом, но тот навалился, всем весом прижимая его к полу. Они оба были настойчивы – каждый в своем, поэтому, чтобы не слушать нравоучений и не заставлять Ремуса думать о всяком, Сириус поцеловал его вновь, не давая сбежать. Вдавить Ремуса в доски было просто, и он, наконец, сдался: обнял Сириуса осторожно, вместо того, чтобы продолжить отталкивать. Пальцы у него были всегда нежные, и Сириуса даже не волновало, что теперь у него будут следы угля на воротнике рубашки; если бы это был другой день, он бы долго целовал ладони Ремуса. Но не сегодня. - С-сириус, - снова выдохнул в поцелуй тот, хватая губами воздух, - т-твердо… Он был прав: пол не был лучшим решением, но кровать была в целых четырех метрах, а пыли на ней было больше, чем на стопке учебников Сириуса. Поэтому, отвлекшись на миг, он стянул мантию и, потянув Ремуса на себя за руку, подложил под него; должно было стать мягче, и Ремус больше не жаловался. Он снова коснулся груди Сириуса, уже цепляясь за его свитер и притягивая к себе; редко он проявлял инициативу, на самом деле, а потому Сириус даже был рад. Он видел, как розово-оранжевые лучи скользили по полу Хижины; потому штаны с Ремуса слетели быстро. Свой свитер Сириус стащил с него тоже без особых проблем, а вот с пуговицами рубашки пришлось повозиться: отдыхать Ремусу он давать не собирался, а потому прижался губами к его шее, согревая своим дыханием, а потом начал целовать. Опять. Джеймс потом будет дразниться, но никого это не волновало, кроме, собственно, самого Джеймса; Сириус же лишь старался не переусердствовать. Иногда пятна на плечах и шее Ремуса оставались такие, будто его не раздразнить пытались, а покусать. Но против легких покусываний он не возражал, и потому Сириус сомкнул зубы на изгибе его шеи, там, где она переходила в надплечье. Наконец последняя пуговица была расстегнута, и Сириус откинулся назад, садясь на пол. Ремус приподнялся на локтях: мантия на полу была правильным решением, похоже. Он просто смотрел, как Сириус выпутывался из длинных рукавов, как расстегивал брюки; тот, поймав его взгляд, снова упал на Ремуса и прильнул к его груди, согревая своим теплом; Сириус был горячим, очень горячим. Ремус слабо его обнял, а потом, пошарив рукой по мантии, на которой лежал, вытащил из кармана палочку. Да, палочка Сириуса слушалась его, словно была родной; с тихим смешком тот уткнулся ему в ухо и пробормотал: - Помнишь ту бутылочку в Зонко? Я думаю, она подойдет, - и, наконец-то расправившись со своими брюками, начал их стаскивать, пока Ремус в полусознательном состоянии переносил бутылочку из магазина к ним в Хижину. – А-я-яй, воруешь, - снова прошептал ему на ухо Сириус, прежде чем вновь потянуться к его губам. Ремус очень любил поцелуи, на самом деле. Иногда Сириусу казалось, что он любил их больше всего остального; так уж выходило, что кому-то по душе была постель, а кому-то – посиделки на Астрономической башне под луной. Не полной. Бутылочка, которую Ремус так хитро добыл, была чуть ли не единственной действительно полезной вещью в магазине, в чем Сириус тут же убедился, протолкнув руку между с силой сведенных ног Ремуса. Жидкость, что он вылил себе на пальцы, была холодной, и это Сириус не только почувствовал, но и увидел по мурашкам, покрывшим плечи и руки Ремуса. Он прикусил губу; Сириус тут же поцеловал его в уголок глаз, проталкивая пальцы внутрь Ремуса. Тот быстро расслабился , и дело пошло быстрее; не встречая сопротивления, Сириус прижал ладонь к его бедру, и тут Ремус прошептал ему на ухо: - Т-только, - сорвался его голос, - нежнее, а не как в прошлый раз. Ремус был из тех, кто мог месяцами игнорировать своего возлюбленного. Поэтому Сириус, как ни старался, все равно бывал грубоват. Вместе с тем ему не хотелось снова видеть злое лицо Лунатика на подушке около себя. Он предпочитал редкие улыбки. Желания не всегда сходились с реальностью; когда он вошел в Ремуса, тот не сказал ничего, только проглотил полустон и крепче обнял Сириуса. Его руки казались холодными, но, когда Ремус запустил пальцы в его волосы, это стало неважным. Сириус любил, когда Ремус перебирал его локоны: медленно ли, быстро ли, нежно ли или страстно шепча что-то в беспамятстве. Вместе с тем такое попустительство отзывалось Сириусу не лучшим образом: Ремус, крепче сжав его локтями от очередного толчка, резко рванул за длинные пряди, и Сириус увидел небо в звездах. Не потому, что на улице уже стемнело: действие Ремуса отдалось резью голове, и он всхлипнул, а потом сильнее сжал пальцами его бедра. - Прости, больно? – спросил он. Ремус коротко пробормотал: - Немного, - и лишь потом, спустя несколько неловких толчков, прикрыл глаза. Сириус не был великим любовником, разумеется. Но они подходили друг другу, и потому такое вот соитие, на полу в Визжащей Хижине, казалось обоим чем-то… Нормальным. Ремус просто хотел, чтобы его обнимали, лишь бы не думать ни о чем; Сириус хотел, чтобы Ремус думал о нем и только о нем в эти моменты. Их не отвлекла ни разбившаяся вдребезги кружка, которая упала с края случайно задетого ногой стола – ее ведь можно было легко починить с помощью Репаро! – ни полностью поглотившая Хижину темень. Лишь когда Ремус, процарапав серыми от угля пальцами по груди Сириуса, кончил – а Сириус – вслед за ним, потому что ему держаться было непросто, - они позволили себе глубоко выдохнуть. - Десять баллов Гриффиндору, - вдруг прошептал Ремус, так и не открывая глаз. Мягкими губами он прижался к щеке Сириуса, потом, целуя по чуть-чуть, добрался до его губ, и Сириус произнес, ловя его дыхание: - Жаль, что ты больше не староста, а я больше не ученик Хогвартса. Колени, которыми Ремус упирался в его бока, больше не давили на ребра Сириуса, и он смог привстать на локтях. У него, вообще-то, силы еще остались, да и Ремус выглядел довольно соблазнительно, поэтому, огладив рукой его обмякший член, Сириус игриво произнес: - Еще раз? Ремус ласково коснулся подушечками пальцев изгиба его локтя и, прикрыв ладонью свой шрам, неслышно сказал одними губами: - Да, да, - но тут же громче рыкнул: - Нет! В голосе его послышался такой страх, что Сириус сразу понял: дело плохо. Он действительно, действительно не хотел смотреть на это, но выбора не было: вмиг обернувшись собакой, Сириус бросился на грудь Ремусу, всем песьим весом вдавливая его в дощатый пол. Скрюченными пальцами тот схватился за его бока, пытаясь то ли обнять, то ли оттолкнуть; Сириус услышал, как с ужаснейшим хрустом начали выворачиваться под ним тазобедренные суставы Ремуса, как со скрипом вытянулись его плюсневые кости, разрывая кожу и нарастая тут же новой. Звуки пугали, и всей собачьей части Сириуса хотелось убежать, но он только сильнее нажал на грудь Ремуса, пытаясь хотя бы поймать его взгляд. Он увидел, как голубые глаза стали грязно-золотистыми, как вытянулась челюсть, как заострились клыки, по загривку пса полоснули когти – Сириус проглотил визг, прижал уши к голове, а потом, поняв, что Ремуса больше не было с ним, соскользнул с тела оборотня и, склонив перед ним голову, медленно обошел. Оборотень просто смотрел на него, не шевелясь, и Сириус начал осторожно подбирать зубами одежду и оттаскивать ее в угол комнаты. Все это время зверь не шевелился, но после, когда Сириус попытался вытащить из-под него мантию с палочкой в кармане, резко вскочил на лапы и отошел к окну, начав с рыком грызть доски, которыми они были заколочены. Скоро Сириус услышал цокот копыт. Олень поднимался по лестнице в Хижину, и Сириус встретил Джеймса с Питером довольно сдержанно. Это была их последняя ночь, и они просто не могли все испортить, позволив Ремусу в эту ночь сбежать.