Junior

      Жидкость никак не желала выливаться из чаши.       Едва покинув границы сосуда, она растворялась в воздухе, а чаша наполнялась заново. Барти пытался испарить жидкость, трансфигурировать ее или перенести магией в другой подходящий сосуд (чашу трогать было нельзя), но зелье упрямо отказывалось проявлять хотя бы каплю уважения к его великолепным выпускным оценкам.       Он опустил палочку, мысленно заверив проклятущий светящийся эликсир, что это не признание поражения, а только временная необходимость.       — Единственный способ опустошить чашу — выпить зелье?       Риддл, последние несколько минут тихо посмеивавшийся над его попытками переубедить магические свойства неизвестного зелья, кивнул.       — Только не вздумай в самом деле его пить, — предостерег он. — Убийственная штука.       Барти посмотрел на прохладно сияющую зеленую жидкость снова. Ему бы и в голову не пришло пить незнакомое зелье, но он уже понял, что у чистокровных волшебников и полукровок были разные понятия об очевидных вещах.       — Что это? Яд?       — Это довольно философский вопрос, — уклончиво ответил Темный лорд с присущей ему ироничной полуулыбкой. — Это зелье раскаяния.       — Истинного раскаяния?       Риддл скрестил руки на груди.       — В самом деле, мне льстит твое мнение о моих способностях как зельевара, но, к сожалению, я тоже не нашел способа создать зелье истинного чувства. Нет, это просто зелье раскаяния. Вроде амортензии. Впрочем… разница между амортензией и истинной любовью только в том, что эффект недолговечен — так что… как я и сказал — вопрос философский.       — Если это зелье выпью я и человек, которому практически не в чем раскаиваться, например, четырехлетний ребенок — эффект будет разным?       — Полагаю, ребенок испытает адские муки меньшей интенсивности, нежели твои адские муки, — беспечно сказал Риддл, — но я не проверял его на четырехлетних детях.       Барти моргнул и поднял голову.       — Адские муки?..       Том Риддл улыбался, глядя на него.       — Раскаяние крайне мучительно, Барти. А раскаяние, искусственно усиленное эликсиром, раскаяние, которого придется выпить две пинты за раз, и в особенности — раскаяние для человека, что собирается совершить убийство живой души… о. Даже я не рискнул бы предположить, сколь страшны должны быть подобные муки, хотя, как легилимент, я имею некоторое смутное представление. Ни один из тех, на ком я проверял свойства этого зелья, не выпил больше двух стаканов самостоятельно, даже зная, что за неповиновение его ждет Круциатус. Мне буквально приходилось подгонять их Круцио, но после четвертого стакана и оно помогало слабо.       — Смертельная доза? — Барти полагал, что если дело дошло до подобных экспериментов, то останавливаться уже не имело смысла.       — Зелье не может вызвать смерть ни при каких условиях; если человек умрет, выпив его, он умрет по иной причине, нежели муки раскаяния. — Риддл посерьезнел. — Как и в случае с Круциатусом. Пожалуй… пожалуй, да, можно сказать, я вдохновлялся элегантностью Непростительных. Но не переживай, я подарил испытуемым быструю смерть, о которой они так просили.       Барти не сомневался, что все эти люди — или прочие существа — были безмерно благодарны.       — Круцио будет стократ прагматичней в качестве пыточного инструмента, нежели это зелье. Для чего оно вам? — Или Мальсибера ждал великолепный рождественский подарок, или у зелья было иное применение, кроме очевидного. Почему-то Барти склонялся ко второму варианту.       — Это такая шутка, — сказал Том Риддл.       …       — Простите?       Темный лорд в затруднении потер подбородок.       — Представь, что тебе выдался шанс сказать пару слов человеку, который крепко досаждал тебе всю жизнь, вмешивался и расстраивал твои грандиозные планы, докучал лицемерной моралью и отказывался просто дать тебе жить, как тебе хочется. Что бы ты сказал?       Барти моментально перебрал в голове множество вариантов. К сожалению, примерно все из них пришлось немедленно отбросить по причине воспитания.       — Э-э, — неуверенно протянул Барти, силясь придумать хоть какой-то подходящий ответ, — «да пошел ты»?       — Ну вот, это зелье — мой способ это сказать, — усмехнулся Риддл. — На прощание, перед тем, как он умрет самой ужасной смертью. Впрочем, ты прав, у зелья есть еще одно применение… я не думаю, что оно мне когда-нибудь понадобится… но довольно о раскаянии. У меня выдалась пара свободных часов, и если ты не торопишься, то я бы хотел посвятить их гораздо более важным вещам. У тебя есть с собой эликсир-энергетик или шоколад?       Барти кивнул. Он всегда держал при себе хоть какое-то средство восстановления сил, исключительно на случай… непредвиденных обстоятельств.       — Вы хотите, чтобы я убил для вас еще какого-нибудь аврора? — с беззлобным смешком поинтересовался Барти. Риддл улыбнулся и покачал головой.       — Нет, сегодня убийство авроров исключительно по желанию. Но на твоем месте я бы выпил энергетик заранее.

***

      — Еще раз, — сказал Риддл. — У тебя отлично получается.       Ему приходилось говорить вслух: окклюменционная личина едва держалась, любое, даже самое мягкое вмешательство легилимента могло разрушить ее окончательно. Барти проглотил еще кусок шоколада. Его начинало подташнивать от безупречно сладкого вкуса.       Палочка в его руках разогрелась так, что ему казалось — скоро жила дракона в сердцевине вспыхнет настоящим огнем.       — Зачем? — спросил Барти. Собственный голос казался немного охрипшим: ему приходилось вкладывать в заклинание все больше и больше сил, чтобы оно работало.       Риддл равнодушно выдохнул сигаретный дым. Он не ответил.       — Зачем?! Я уже доказал, что могу сотворить полноценное Непростительное, сколько раз подряд мне нужно повторять его, чтобы вас это убедило?       — Еще раз, — улыбнулся Риддл. — Забудь всю эту чушь про мораль, законы, человечность, необходимость… ничто из этого не имеет значения. Когда ты поймешь, тебе станет гораздо легче.       Барти не понимал.       — Ничто не имеет значения, — повторил Темный лорд. — Ты думаешь, что она не заслужила этой боли? Плевать. Заставь ее молить о смерти трое суток без перерыва, если тебе захочется. Думаешь, что четыре Круцио подряд — это уже достижение? Плевать. Влей в себя еще энергетика, сотвори четырнадцать, восполни резерв, сотвори двадцать четыре. Еще раз!       Барти даже не знал имени женщины, лежащей перед ним на полу. Он даже не был уверен, что она в самом деле опозорила свое происхождение связью с маглами, или Риддл просто сказал это как первое, что пришло ему на ум в ответ на вопрос о ее преступлении. Сама она перестала спрашивать о том, за что ее пытают, уже после первого Круцио.       Вряд ли она заслужила пытку Непростительным, не говоря уже о четырех Непростительных подряд.       Барти вдохнул и выдохнул сухой, раскаленный от магии воздух и заставил себя поверить в то, что он является кем-то еще, и этот кто-то еще ненавидит безымянную женщину перед собой так сильно, что желает ей самой страшной боли на свете.       — Crucio!       Кто-то еще мимолетно сожалел, что ее визг нельзя записать на колдопленку — он потерял бы всё очарование. Алый луч вспыхнул ярче — голодно, горячо.       Время растворилось в нем, как и всегда.       Барти отвел палочку, когда крики превратились в едва слышный хрип, а пол под ногами уже не казался таким же надежным, как прежде. Откусил и прожевал еще кусок шоколада. Запил энергетиком, прислонившись к стене; ему было уже наплевать, как он выглядит и что подумает о нем Темный лорд.       Риддл подождал, пока он придет в себя и обернется с вопросом, который после пяти Непростительных можно было не задавать вслух.       — Замечательно, — сказал он. — Еще раз.       Барти сглотнул. В глотке было сухо — он потерял слишком много сил в рекордно короткий срок, и вкус шоколада уже невозможно было прогнать ничем.       Наверное, он мог бы сказать, что у него больше нет сил. Это было бы довольно близко к правде — лорд не мог не чувствовать, может, тогда он бы согласился прекратить все это безумие.       Барти взвесил цену еще одного Непростительного против цены признания слабости перед Томом Риддлом.       — Сколько еще раз? — хрипло спросил Барти. Риддл пожал плечами.       — Не знаю. А что, это важно?       — Я не Темный лорд. — На вежливость у него точно уже не хватало сил. — Скоро я уже не смогу сотворить ни одного Непростительного.       — О, не переживай, я дам тебе отдохнуть, — любезно сказал Риддл. — Мы можем приходить сюда хоть каждый день. Через месяц-другой покажешь Мальсиберу, как надо учиться Темным искусствам.       Его смех звучал все так же громко и искренне.       В этот раз окклюменционная личина не желала собираться воедино; то и дело в стройную структуру мысленной иллюзии вкрадывались трещины сомнений, и Барти избавлялся от них по одной, долго, гораздо дольше, чем раньше. Август гордился бы своим учеником — он стал хорошим окклюментом. Лучше, чем ожидал отец и, пожалуй, сам Руквуд.       Лучше, чем ожидал Том Риддл.       — Crucio!       Время превратилось в ослепительный красный луч и тишину, которую прерывали только странные звуки, как если бы кто-то заставил немое животное биться и скрести пол то ли в агонии, то ли в бешенстве.       — Великолепно. Если бы она еще могла кричать, я бы подумал, что ты совсем не стараешься, но ты молодец. Не волнуйся, обучение — долгий процесс. — Риддл улыбался все так же безмятежно. — Я уверен, тебя хватит на еще один раз.       Кто-то еще опустил палочку, и Барти Крауч снова продолжил существовать. Окклюменционная личина распалась, и тварь на полу снова стала безымянным и, вероятно, невиновным человеком, которого ему велели пытать до тех пор, пока у него не кончатся силы.       — Давай, — мягко повторил Риддл, — еще раз. Чего ты ждешь?       Барти убрал палочку в карман. Он не хотел, чтобы у него оставался соблазн подчиниться приказу снова.       — Это бессмысленно. Я не стану это продолжать.       Темный лорд склонил голову с нескрываемым любопытством.       — Потому что таких наказаний нет в своде законов? Потому что достойные люди так не поступают? Потому что тебе ее жаль?       — Да! — Барти опрокинул в себя остатки энергетика и сжал в ладони опустевшую небьющуюся склянку. — Называйте это как хотите! Даже в экспериментах Мальсибера есть какой-то смысл, а в этом нет никакого смысла. Я готов пытать для вас людей, если это несет какую-то пользу, но не…       Не это.       Он не понимал, зачем они вообще находятся здесь; зачем он снова и снова поднимал палочку, прячась за окклюменционной личиной; зачем Темный лорд снова и снова приказывал ему сделать это снова. Ему казалось…       Скорее, он был твердо уверен, что слухи о Томе Риддле как безумце, использующем бессмысленные пытки ради развлечения, были всего лишь слухами.       — Хорошо, — сказал Риддл, — а если я внушу тебе, что она совершила ужасное преступление, которое карается по закону ежедневными пытками до самой смерти, и ты ни в коем случае не должен ее жалеть, ты сотворишь Круцио еще раз?       — Какое отношение это имеет к вашим приказам? — Барти сунул склянку в карман. Может быть, это был не самый лучший ответ, но рассуждать о том, был ли он полностью честен с самим собой, сейчас было выше его сил. — Может, если и правда целый месяц пытать кого попало Непростительными, законы и человечность перестанут иметь всякое значение, но меня тошнит даже от того, что я сделал сегодня. Если вы хотите, чтобы я стал таким — я этого не хочу. Вам придется подобрать себе другого ученика.       Риддл поднялся.       — А ты, полагаю, поищешь другой способ открыть тайны Темных искусств, бессмертия и великого могущества? — совершенно спокойно поинтересовался он, спрятав руки в карманы плаща. Барти вполне ожидал, что в этот же момент рука Риддла сжимает древко палочки, уже готовой к сотворению Авады. — Просто потому, что тебе не хочется делать какие-то вещи, которые тебе не нравятся?       Барти встретил его взгляд, не позволив себе удивиться тому, что в нем не было ни тени злости или разочарования. В нем самом хватало и того, и другого на двоих.       — Полагаю, да, — сказал Барти. — И да.       Риддл улыбнулся.       — Ну, и разве это было так сложно? Пойдем. Мне уже крепко надоело это место, да и тебе, я думаю, тоже.       — Что… — Барти моргнул. — А что делать с ней?       Он только что просадил почти весь резерв на совершенно бессмысленное упражнение в предельной жестокости, вероятно, сломал чью-то жизнь, и до сих пор не видел этому никакой причины.       — Что хочешь, — сказал старший волшебник и направился к выходу.       Риддл ждал его на улице. Он не стал ни о чем спрашивать, когда Барти подошел ближе; на часах время, по ощущениям схожее с вечностью, оказалось всего лишь получасом. Барти убрал зачарованный брегет в карман мантии, мельком коснувшись уже немного остывшей палочки. Кедровое дерево казалось иссушенным Непростительными, но жила дракона внутри него хранила прежний неиссякаемый жар.       Пришлось потратить еще минуту на окклюменционные техники, прежде чем заговорить. Риддл ждал, не говоря ни слова; людей на улице таким ранним утром почти не было, и они могли бродить по магическому кварталу, сколько им было угодно. Вряд ли кто-то обнаружил бы следы их пребывания раньше полудня.       — Знаю, это довольно грубый метод доносить свою точку зрения, — наконец заговорил Риддл, когда Барти уже готов был произнести вопрос вслух. — Но самый простой и действенный. Видишь ли, умение пренебрегать правилами — правилами общества, морали или чего бы то ни было — так же важно, как и умение ими не пренебрегать. Если ты выберешь только первое, превратишься в безумца. Выберешь только второе — не достигнешь своей прекрасной великой цели, потому что любая прекрасная великая цель поставит перед тобой такую цену, что сама мысль о ней будет казаться преступлением.       — И имя человека, который все же решился ее заплатить, будут произносить шепотом во всех уголках магической Британии.       Риддл бросил на него короткий взгляд, но в этот раз дерзость ему простилась.       — Или бояться произносить его вовсе, — безмятежно сказал Темный лорд. — Визенгамот боится меня не потому, что я мастер Темных искусств, и не потому, что я предположительно бессмертен. Ты понял это уже давно.       Барти кивнул.       — Вы делаете, что хотите.       — Да, — сказал Риддл. — Точнее, я стараюсь так делать. И еще больше стараюсь заставлять всех думать, что так и есть. Невозможно договориться с человеком, которого не интересует политика, деньги, власть, родственные или любые другие узы. Визенгамот просто не знает, что мне предложить, не знает, чего я хочу на самом деле, и вся придворная свора Министра Минчума не может представить, что с ними будет, если однажды на месте Минчума окажусь я. Может быть, я казню их всех прямо в зале заседаний. Или куплю их верность за деньги и политическое влияние. Или исчезну, оставив Визенгамот решать эти вопросы самостоятельно.       — И, чтобы заставить всех думать, что ваши действия невозможно предугадать, первым делом после инаугурации вы подбросите монетку и сделаете наоборот?       Еще один короткий взгляд.       — Неплохо. Еще раз, — с негромким смешком сказал Риддл.       Барти замолчал на несколько секунд.       — Вы сделаете… что вам захочется на самом деле?       — Я не безумец, — доверительно сообщил ему Темный лорд. — Многие из моих желаний совершенно очевидны. Просто когда другим хочется причинить кому-то боль, они сдерживаются, потому что законы это запрещают, достойные люди так не поступают, и все остальные подумают о них ужасные вещи. Когда мне хочется причинить кому-то боль, обычно я просто это делаю. Одно Круцио или одиннадцать Круцио — какая разница? Когда мне надоест, я прекращу. Когда мне захочется быть милосердным, я буду. Постарайся понять это. И постарайся делать так же, пока это не войдет в привычку — разумеется, когда можешь себе это позволить; в твоем возрасте я работал продавцом-ассистентом и мечтал убить всех посетителей лавки примерно по четыре раза в день, но меня бы за это уволили.       — Я слабо представляю, как это поможет мне стать самым лучшим волшебником, — пробормотал Барти. Он благоразумно решил не уточнять, что именно делал блестящий выпускник Хогвартса на должности продавца-ассистента. Вряд ли Том Риддл был так уж счастлив работать в лавке.       — Поверь мне, Барти, это самое лучшее и ценное умение, которому я только могу тебя научить. Темнейшие искусства — сущие пустяки по сравнению с этим, потому что пока ты не научишься делать то, что хочешь, все по-настоящему важные Темнейшие ритуалы останутся для тебя под запретом. Ты сам откажешься заплатить их цену. И это будет очень, очень глупо, потому что ты не станешь самым лучшим волшебником, а мне будет еще и жаль потраченного на тебя времени.       Барти решил подумать об этом чуть позже, когда он сможет вспоминать о ведьме, которую подверг пятикратному Круцио, без насквозь пронизывающего отвращения и стыда. Но для этого ему нужно было остаться в одиночестве и заняться окклюменционной медитацией, то есть, продолжение этой беседы стоило как минимум отложить до завтра.       Впереди уже предупредительно сиял фонарь, отмечавший конец магического квартала у небольшой арки, которой заканчивалась узкая улочка. Барти потянулся к палочке — как и любой проход между магловским и магическим миром, кроме платформы 9¾, этот требовал соответствующего пропуска.       — Разве вам самому не хочется быть самым лучшим волшебником?       — О, — Риддл улыбнулся, — ну, конечно же, любому достойному волшебнику этого захочется, но моя главная цель гораздо проще твоей — я всего лишь хочу жить вечно. Еще я хочу преподавать в Хогвартсе и изучать Темные искусства без опаски, что меня попытаются за это казнить. Возможно, однажды мне надоест, и я займусь чем-нибудь другим, но пока что мне приходит на ум только это.       — Просто, — осторожно сказал Барти, — было бы ужасно обидно научиться у вас Темным искусствам только для того, чтобы в итоге вы убили меня как своего конкурента.       — Ужасно обидно, — согласился Том Риддл. — Как хорошо, что мы оба — здравомыслящие волшебники, идущие на поводу у своих желаний только тогда, когда это нам выгодно.       Он кивнул на прощание и аппарировал, не пересекая границы с магловским кварталом. Барти, уже коснувшийся было палочкой кирпичей арки, вслушался в тающий рядом всплеск волшебства; маскировочный артефакт Риддла скрывал импринт, характерный для его магии, и даже немедленная экспертиза аврората не смогла бы определить, кому принадлежал аппарационный след.       Барти тоже хотел аппарировать.       Но маскировочного артефакта у него не было, и это значило, что ему придется выйти в магловский квартал и блуждать по серым улицам с оранжевыми фонарями почти до рассвета, и только потом, спрятавшись в незаметном переулке, аппарировать в несколько прыжков домой. Правда, не смог не признать Барти, это все равно было лучше, чем работать продавцом-ассистентом.