Звезды Джорджии

      Споку было грустно.       Боунз бы не поверил, если бы ему кто-то об этом сказал. Но, как ни странно, это видел он сам. А вот остальные, казалось, ничего не замечали, увлеченные упоительным ощущением земли под ногами – после пятилетней-то миссии – и уничтожением запасов еды и питья.       У вулканцев, конечно, плохо с чувствами и нет эмоций, но доктор был готов свои кости прозакладывать, что у Спока что-то лежало на душе. «...На сердце? На мозге? На желчном пузыре?» – морщился он, стараясь перебить сарказмом внезапное сочувствие к одинокой фигуре, которая вечер за вечером уходила в сгущающихся сумерках от веселой компании у костра. Леонард был уверен, что дело не только в медитациях вдали от шума или вообще не в них.       Однажды он просто тоже поднялся и ушел в темноту. Следы на песке обмануть не могли, да и по дороге к океану потеряться было невозможно, а Спок уходил именно туда.       Боунз, как и любой иномирец, плохо представлял себе вулканскую медитацию, но у него было ощущение, что медитировать стоя, со сложенными за спиной руками, да еще и ногами аккурат на линии прибоя, где холодные волны то и дело облизывают босые ступни, не сможет даже вулканец. Зато здесь было действительно тихо – настолько, что он остановился в добрых десяти шагах, боясь нарушить чужой покой шуршащим звуком шагов по песку. Маккою не хотелось выглядеть, будто он чересчур любопытствует или шпионит.       Некоторое время проколебавшись, не уйти ли вообще, он все-таки решил остаться. В конце концов, пляж большой, его на всех хватит...       – На Вулкане нет океанов.       Спок сказал это будто бы самому океану. Боунз не знал, что по этому поводу думал океан, но вот самому ему вдруг тоже стало грустно-светло, будто их окутал один порыв ветра, свежего морского бриза, которого на Вулкане, оказывается, не бывает.       Спок развернулся, но не к Боунзу, а от него, и осторожно наступил на неровную пенную линию, которую оставила последняя волна. Новая, тоже шуршащая, как и песок под ногами, снова тронула кожу вулканца. Тот сделал еще шаг. Что ж, Споку логично было уйти, раз он заметил чужое присутствие (не с океаном же он разговаривал, в самом деле?) в момент, когда по той или иной причине хотел побыть один...       Только вот он остановился после второго шага и медленно протянул назад руку. Снова не оглядываясь, не колеблясь и решительно непонятно зачем.       Боунз, наверное, добрых полминуты простоял неподвижно, прежде чем медленно подойти шуршащими шагами и взяться за протянутую руку. Спок неторопливо переплел их пальцы и тихо, размеренно двинулся дальше. Какое-то время Маккой просто шел рядом, затем решил тоже попробовать походить по прибою. Спок ожидаемо не шелохнулся – его взгляд, казалось, все это время был направлен абсолютно прямо, – зато завел назад вторую руку, взял ладонь Боунза в обе своих и нежно сжал. То есть при чем тут нежность, конечно... Просто «слегка». Это же вулканец.       Довольно скоро Леонард сбился со счета шагов. Они со Споком шли почти в ногу, иногда даже буквально удавалось поставить ступню в оставленный вулканцем след, и это было очень медитативным занятием как минимум по земным меркам. Даже мысли улетучились куда-то из головы, и их заменили легкий ветер и шепот волн.        Впрочем, «если достаточно долго идти, то куда-нибудь придешь»: наткнувшись на небольшую горку песка, Спок остановился и впервые глянул на Боунза. Они присели, почему-то не разнимая рук. Что-то шевельнулось в памяти доктора, и он сказал, надеясь, что намека будет достаточно:       – У вулканцев же очень чувствительные руки?       Он вдруг понял, что говорит шепотом. Впрочем, более громкие звуки были бы неуместны в этом царстве тишины и покоя. Спок кивнул, снова не глядя на него. Кажется, развивать тему самостоятельно он не собирался.       – А прикосновение рук что-то значит? Это же, кажется, что-то довольно личное, чуть ли не поцелуй.       В паузу поместилось три спокойных вдоха, затем вулканец наконец разомкнул губы. Говорил он тоже шепотом:       – Просто держать за руки можно по разным причинам, так что вулканцы не всегда придают этому жесту большое значение. Крепко держаться более значимо. Поцелую примерно соответствует этот жест, – он осторожно высвободил свою руку и выпрямил средний и указательный пальцы, коснувшись большим согнутых мизинца и безымянного.       Его рука лежала на песке абсолютно спокойно, даже пальцы не дрожали. Говорить дальше в его планы, видимо, не входило, как и глядеть куда-то, кроме горизонта. Словно он оставлял за Боунзом право ответить на... жест или проигнорировать все сказанное.       Когда доктор, не очень понимая, на что именно подписывается, сложил из своих пальцев такую же фигуру и коснулся чужих подушечек пальцев своими, Спок тоже ничего не сказал, не вздохнул, не пошевелился, просто прикрыл глаза. Но потом до Боунза дошло, что вулканец больше не выглядит грустным. Просто умиротворенным и спокойным, как и все вокруг.       – То есть, случись здесь вулканец, он бы решил, что мы целуемся?       Спок открыл глаза и посмотрел на него:       – Вам нужен еще один вулканец? Для того, чтобы перефразировать мои слова, или чтобы поцеловать меня?       Маккой усмехнулся: его фраза, должно быть, действительно прозвучала глупо.       – Не нужен. Одного мне вполне хватает.       Он почти не заметил, как наклонился и поцеловал вулканца по-земному. И еще раз. Звук чужого дыхания вплетался в окружающие звуки, а касание губ было едва не легче касания подушечек пальцев, что там было замечать?       Могла пройти сотня лет, украшенная сотней поцелуев, прежде чем он выдохнул в чужие губы:       – Даже если на Вулкане нет океанов... Вы же наполовину землянин. Если Вам понадобится океан, его всегда можно найти здесь, на Земле. И не только его.       В ночном сумраке наедине со звездами это даже звучало осмысленно.       И спустя еще тысячу лет он сказал куда-то в сторону океана, в котором отражался Млечный путь:       – Если достаточно долго слушать, кажется, будто прибой разговаривает.       Маккой, похоже, сильно рисковал получить лекцию про слуховые галлюцинации и вред поиска смысла там, где его нет, но ему повезло:       – Должен согласиться. Я не могу подобрать соответствия на земных языках, но уже не первый раз за сегодня думаю о вулканском слове, которое звучит похоже.       Слово действительно звучало похоже, но, помимо этого, Маккой не понял ни-че-го.       – Что?       – Ashayam, – легко, будто касающееся губ чужое дыхание.       – Что это значит?       Шуршал океан, шуршало чужое дыхание, ответа не было. Спок вдруг высвободил руку и стал рисовать что-то пальцем на песке. Круги и завитки выстраивались в прекрасную прямую линию и, если Леонарда не очень сильно подводила память, вполне могли быть вулканскими буквами.       – Что это?       – Ashayam.       Снова. Легкое шуршание пальцев по песку. Спок взял Леонарда за локоть и стал рисовать будто бы те же круги и линии на его предплечье. Потом коснулся пальцами щеки – к этому моменту вдохновение заниматься каллиграфией, слава богу, кончилось, – выдохнул в его губы...       – A-sha-yam...       – Ashayam, – неуверенно повторил доктор. Судя по тому, что за этим последовал еще один поцелуй, у него получилось.       Он тоже взял руку вулканца, но не стал на ней ничего изображать. Он коротко и легко, так же, как тот выговаривал слоги незнакомого слова, поцеловал кончики пальцев один за другим, и затем их руки словно сами собой снова сложились в вулканский поцелуй. Маккой усмехнулся:       – Кажется, я вижу преимущество этого жеста: он может длиться сколь угодно долго.       – И не препятствует естественному процессу дыхания, – кивнул Спок.        «Это самое романтичное, что я когда-либо слышал», – мысленно закатил глаза доктор. Однако делать это физически не хотелось, как и высказывать замечание вслух. Просто... зачем?       – Что Вы чувствуете, когда так делаете? – он коснулся свободной рукой руки Спока.       – Сердцебиение партнера...       Кое-чье сердце едва заметно встрепенулось от слова «партнер».       – ...Настроение – в общих чертах. Температуру тела. Должен заметить, доктор, что даже Вы уже замерзаете, нам лучше вернуться.       Они – далеко не сразу – медленно поднялись и направились обратно. Если закрыть глаза, то было легко поверить, что никакого «обратно» нет, есть лишь бесконечный ночной пляж и волнистый Млечный путь, в котором отражается океан. Дышал песок, дышал ветер, пальцы нежно касались, обмениваясь пульсом, губы то и дело встречались, и смешивавшееся дыхание походило на странное вулканское слово.       Спок остановился, возможно, на том самом месте, где Маккой нашел его ранее:       – Я вернусь после медитации.       В его глазах отражались звезды.       Маккой было повернулся, чтобы уйти в казавшийся сейчас невероятно далеким мир людей, но остановился:       – Что значит «ashayam»?       Возможно, выражение лица Спока на вулканском языке означало улыбку. Маккой вздохнул:       – Ладно. Это хотя бы не бранное слово?       Спок приподнял бровь:       – Вулканцы не бранятся.       Воздух еще раз прошуршал между их губ.       – Это хорошее слово, ashayam.       Леонард так и не понял, много или мало времени прошло. В любом случае, за это время Джим успел выпить весь джулеп и сейчас уверял его, что «все» уже собирались идти искать обоих, «вдруг вас инопланетяне украли». Доктор пообещал, что после такого количества алкоголя Джим не сможет даже собственную совесть найти, и со вздохом отправился спать, тем более что и у компании других планов почти не было.