Зеленый жемчуг

Улицы больше не существовало. Она видела просторное, похожее на заводской цех или огромный инкубатор помещение. Бездушно-призрачный свет падает на бесконечные ряды гигантских аквариумов, наполненных вязкой желеобразной субстанцией. И в этом отвратительном желе мутновато-зеленого цвета, плотном, как кисель или холодец, находятся люди! Мужчины и женщины, младенцы и старики, пожилые и подростки — тысячи и десятки тысяч. Голые и беспомощные, болезненно неподвижные, с неестественно белой, даже зеленоватой кожей, они похожи на заспиртованных лягушек, и, тем не менее, они живы. Они чувствуют постоянную боль и страх. Им мучительно хочется жить, но они знают, что эта жалкая сублимация жизни, а, вернее, медленное, растянутое на дни, недели и даже месяцы умирание продлится ровно столько, сколько понадобится введенному в кровь составу, чтобы преобразовать плоть в чистый энергоноситель, превосходящий по своему КПД нефть и уран. Потом она поняла, что и сама, как и все, находится не снаружи, а внутри! Как, каким образом это могло произойти?

***

…Солнечные зайчики затеяли веселую возню на поверхности бассейна. Старая липа, вновь примерившая нарядный кудрявый цвет, давно хочет полюбоваться своим отражением в воде, но никак не может дотянуться. Ее тень ползет по дорожке, но добраться до поверхности она сумеет лишь перед самым закатом. А до этого времени можно сколько угодно плескаться, нырять, лежать на воде, разгоняя ладонями солнечную рябь, и довольно жмуриться на солнце. И так до конца лета. В сентябре — в первый класс, в школу. На прошлой неделе Тусе исполнилось семь лет, и этот просторный бассейн — подарок отца на День рождения взамен путешествия на пляжи и аквапарки курортной планеты Паралайз, которое из-за эпидемии пришлось отменить. Учебы Туся не боится. Она ведь уже целый год занимается балетом, а это каждодневные тренировки, как бы не хотелось поиграть и отдохнуть. Отец грозится прибавить к балету музыку. Сам он едва ли не каждую неделю ходит на концерты, не пропускает гастролей исполнителей с Земли, требует, чтобы они с Галкой разбирались в стилях и направлениях, отличая Моцарта от Маллера, а Баха от Прокофьева. Тусе, правда, пока нелегко запоминать эти мудреные имена и названия. Лучше всего она знает Чайковского и других авторов балетов. Интересно, получится сделать в воде батман тандю, держась за стенку бассейна?  — Туся! Сейчас же вылезай! Это Галка. Прекратила зубрить формулы или закончила экзерсисы. Она, конечно, учится на вирусолога, но все еще мечтает стать балериной. Хотя в душе понимает: после травмы, которую она получила в прошлом году, катаясь на гравидоске вместе с Феликсом и другими одноклассниками, о большой сцене мечтать не приходится. Да и целеустремленности, по словам отца, ей не хватает. Теперь спокойно покупаться уже не получится до самого вечера. Галка такая. Вечно глядит на часы и долдонит, как попугай, свое «вылезай». Хоть бы отец, что ли, пораньше вернулся! Может быть, попытаться нырнуть? Но поздно. Галка уже тут как тут. Вытаскивает из бассейна, точно котенка, заворачивает в махровое полотенце.  — Ну, на кого ты похожа, чучело ты мое! Ты же вся сгорела! Ни на минуту нельзя оставить без присмотра! Теперь никакого бассейна до самого вечера. Придется сидеть под липой, собирать головоломки или кататься, как маленькая, на качелях. А там еще, чего доброго, сестрица за уроки засадит или решит, что надо еще раз экзерсисы повторить. Галка выносит в сад голографический проектор. Ну, это куда ни шло. Хоть мультики посмотреть и погонять в игрушки. В воздухе мелькают пестрые фигурки, и юркий осьминожек вновь оставляет с носом глупого кашалота. Но почему фигурки расплываются перед глазами, и почему так навязчиво звучит музыка? Как же пылает лицо. Остудить бы его в бассейне, да нельзя. В теле какая-то вялость и разбитость, а по спине бегут противные, холодные мурашки. Уютный халат не греет, трясет так, что зуб на зуб не попадает. Галка приносит фруктовый салат и мороженое со взбитыми сливками — любимые лакомства. Но почему-то есть совсем не хочется. От мороженого делается еще холоднее, а фруктовый салат тут же начинает проситься наружу. Как жутко болит голова.  — Туся, что с тобой? На солнышке перегрелась? Боже мой! Да тебя же знобит! Где термометр? Надо срочно звонить папе! В спальне работает климат-контроль, там всегда легко дышится, но тепло. Почему же два пуховых одеяла никак не могут согреть? Ужасно болит голова, ломит все тело и не хватает воздуха. Градусник зашкаливает за 40, и это, похоже, не предел. Галка хлопочет рядом, скрыв пол-лица за повязкой-респиратором. Так велел папа. Папа, папа, скорее приезжай! Но вот гудят двигатели флаера, с разгона заходящего на посадку. Галка бросается к двери. Но отец уже входит в комнату:  — Все будет хорошо, малыш! Большая прохладная рука ложится на пылающий лоб, голос звучит спокойно и уверенно, но в глазах застыл страх, запрятанный очень глубоко, но все же…  — Папа! Это то, что я думаю? — Галка притворяться больше не может. Она, конечно, уже учится в меде и даже принимала участие в исследованиях по разработке вакцины, но поставить диагноз самостоятельно пока не решается, да и нервы не выдерживают. Отец отвечает не сразу. Он достает фонендоскоп и набор каких-то пробирок.  — Подожди, солнышко, сейчас мы тебя послушаем.  — Папа! — Галка не может успокоиться. — Вы уже закончили работу над вакциной?! Отец хмурит брови:  — Галина Алексеевна! Иди-ка ты лучше к себе. Потом поговорим. Руки у отца мягкие, спокойные, движения лаконичны и точны. Голос вселяет уверенность в то, что все будет хорошо. Обычно после одного его осмотра становится легче. Но сегодня, похоже, не тот случай. Он берет анализ крови и уходит в домашнюю лабораторию. Когда возвращается, на нем лица нет. Испуганные, виноватые глаза отца и ходящие ходуном желваки — последнее, что сознание позволяет отчетливо запечатлеть. Дальше все плывет в красном душном тумане. Старая липа шумит и протягивает в комнату свои ветви, наполненный жаропонижающим шприц впивается в кожу. Солнечные зайчики прыгают по комнате и превращаются в странные, нестерпимо пестрые, отвратительно жесткие проволочные конструкции, впивающиеся в пальцы и сжигающие весь воздух вокруг. Люди в белом заполняют дом. В небо взмывает вертолет «службы санитарной защиты», далеко внизу остается ставший совсем игрушечным дом, бассейн и старая липа. И вот уже нет ничего, есть только стерильный нестерпимо белый закрытый больничный бокс, кислородная подушка и капельница, прикрепленная к руке. Отец мерит шагами коридор, словно часовой. Ему надо о чем-то договориться, получить какое-то разрешение. Сквозь лихорадочный бред доносятся обрывки фраз из его разговора:  — Сыворотка уже почти готова!.. Пробы на животных дали положительный результат! Я не могу ждать… Поймите, это моя дочь! Всю ответственность я готов взять на себя! Пестрые конструкции из проволоки заполняют весь бокс, они внутри и снаружи, нестерпимо давят на живот и голову, они вонзаются в тело, рвут пересохшие губы. Затем стены бокса начинают сжиматься все ближе, все тесней, и вот уже на месте бокса — аквариум, заполненный технологическим составом, похожим на коллоид или густое желе. Его масса давит на плечи, сжимает грудь, сплющивает живот. Глаз не открыть, но она видит людей в аквариумах вокруг. Хотя лица кажутся стертыми и обезличенными общей маской страдания, она узнает знакомых, друзей, коллег по работе в госпитале: вот Джун и ее родители, вот Наташа Корсакова и Пол Старк, вот Эстениа Гарсиа, лица которой она так и не вспомнила. А там кто? В аквариумах в правом ряду? Этого быть не может! Пабло, Дин, Петрович, Слава Капеэсэс и — о, ужас! — Командор! И в этот момент в ее сознание проникают страшные, похожие и на мольбу, и на приговор слова. Заключенные на фабрике смерти бойцы космических сил Содружества и безвинные жертвы корпорации «Панна Моти» протягивают нити своих последних мыслей из глубины страдания, из бездны отчаяния, из тяжкой дремоты смертного сна: «Спаси нас! Это в твоих силах! Вытащи нас отсюда! Ты это можешь! Ты обязана нам помочь! Это твой отец во всем виноват!» Их зов становится все настойчивей, превращается в раскатистый рев. Они тянутся к ней, видя последнюю надежду, единственный шанс на спасение. Но чем она может помочь? Преодолеть пространство и время, разбить стекла, вытащить людей… Но как это сделать, если нельзя даже пошевелить ногой, когда нет сил поднять руку и не получается даже дышать! Сдавленную коллоидом грудь сковал паралич, дыхательные мышцы, словно поршни неисправной машины, судорожно трепыхаются в жалких потугах впустить в легкие кислород. Но воздуха нет. Вместо него густая, вонючая жижа, что заполняет аквариум…

***

Да нет же! Это не аквариум! Это болото — зловонная трясина. Бездонное ненасытное чрево, способное переварить любое органическое соединение, поглотить какой угодно предмет, сохранить каждую тайну. Борющееся за жизнь молодое тело бьется в бесполезных конвульсивных попытках выбраться, отыскать какую-нибудь прочную ветку или не совсем еще сгнивший, привязанный к крепкому дереву корень. Но все бесполезно. Кругом одно гнилье. И нет больше сил, и осознаешь бесполезность борьбы. Но все равно! Еще один рывок, один судорожный вздох, один взгляд, может быть, последний… А вокруг расправляет ветви окутанный нежным облаком свежей зелени лес. Сквозь кружевную листву проглядывает сияющее лучезарным светом теплого весеннего дня небо. А чуть дальше живет своей жизнью скоростное загородное шоссе. «Беги, Дин! Беги!» «Прости, отец, не сумел!» Почему Дин? Откуда? Кто и зачем закинул ее в чужие воспоминания? Впрочем, искать ответы нет сил. Сознание полностью растворяется, подчиняясь необычно ярким, почти совсем реальным образам и ощущениям.

***

Что может быть в теплый и ясный майский день лучше, чем поездка за город к друзьям. Савенковы пригласили на барбекю, которое они по традициям своей земной прародины называют шашлыками. У них в городишке со смешным и непривычным названием Подлипки свой дом с бассейном и сауной, рядом речка со знаменитой пупырчатой корюшкой и губастым полосатиком, Ванкуверским эндемиком, открытым самим Дином Крейгом и акклиматизированным в других террообразных мирах. Возле памятника знаменитому земляку, назвавшему планету в честь родного города на канадском западном побережье, отец привычно притормаживает и салютует. Он очень гордится, пускай весьма дальним, но родством с Дином Крейгом. И он всегда спорит, если Семен Савенков напоминает, что командиром экспедиции, открывшей Ванкувер, был его земляк Федор Асташевский. Какая разница, кто возглавлял экспедицию! Планета была открыта во время вахты Дина Крейга, поэтому ему и предоставили право ее назвать. Надо сказать, что кроме спора о первооткрывателях, отец с Савенковым закадычные друзья и напарники. Как может быть иначе, если, прокладывая курс в подпространстве, ведешь огромный грузовой звездолет, который и причалить-то может только на орбите планеты, пристыковавшись к космической станции. Независимым перевозчикам всегда приходилось нелегко. Помимо неизбежного риска встречи с астероидами или нападения пиратов окраинных миров, конкуренция на торговых путях Содружества всегда была высокой. А уж после того, как на Ванкувер запустила свои щупальца вездесущая «Панна Моти», и вовсе жизни не стало. Особенно когда началась эта эпидемия, будь она неладна. Можно подумать, грузовики и лайнеры Альянса обеззараживаются лучше, нежели корабли компаний Содружества!  — Ничего, прорвемся! — вслед за Савенковым повторяет отец. Дин тоже мечтает когда-нибудь нести вахту у штурвала отцовского «Гризли» или, может быть, даже подняться на палубу космического крейсера. Но пока даже флаер ему доверяют только за городом, там, где нет назойливых сотрудников дорожного патруля. На Ванкувере, который из-за благоприятных климатических условий и легкости адаптации земной фауны и флоры был полностью освоен за неполных сто лет, несколько сотен крупных мегалополисов, связанных между собой транспортными артериями. Загородное шоссе движется в три ряда. Внизу по земле ползут большегрузы и сельскохозяйственная техника, на высоте ста метров, защищенные силовым полем, движутся пассажирские флаеры и глайдеры, а высоко в небе стрекочут вертолеты. Здесь можно оторваться по полной. Скорость, правда, в таком плотном потоке не выдашь, но не в этом дело. Настоящий пилот в любом скоростном режиме должен уметь сливаться со своей машиной, будь то примитивный флаер или огромный звездолет, и чувствовать ее, безошибочно определяя по малейшему колебанию корпуса, по минимальному изменению в ровном и звучном дыхании мотора, что ей в данный момент нужно. Только так достигается контроль, только так скорость подчиняется человеку. А еще умение не бояться и верить, что все будет так, как ты захочешь. Отец, пилот экстра-класса, знает это лучше других. И потому он спокойно сидит рядом и лишь изредка корректирует:  — Дин! Чуть-чуть влево! Лучше пропусти этого остолопа, торопится на тот свет, пусть его. Пока шоссе загружено и из потока не высунешься, можно полюбоваться на другие машины. Как же они хороши, эти роскошные глайдеры, изысканные флаеры, похожие на разноцветных дельфинов великолепные аппараты спортивных моделей. Они совершенны и по форме, и по содержанию, ибо в них вложены годы упорных трудов, фейерверки идей, пропасти денег. Каждая из них похожа на вывернутую наизнанку жемчужную раковину или золотую скорлупку, ибо дает человеку возможность, укрывшись под оболочкой стекла, металла и углепластика, показать себя таким, каким хочется, чтобы тебя видели окружающие, создать пленительную иллюзию приватности, уюта и безопасности. Вот здорово будет подлететь к дому Савенковых на полной скорости и обязательно посигналить: пусть Сережка-музыкант лопнет от зависти! Впрочем, нет, Сережка-то как раз не лопнет! Он же кроме своих линеек и закорючек ничего не видит и даже на рыбалке повторяет свои «партитуры», периодически начиная размахивать руками, как дурак! Наконец большегрузы уходят на приморскую хорду в сторону Нового Гавра, сельскохозяйственная техника рассредоточивается по полям, вертолеты сворачивают к нарядным особнячкам в пригороды и даже ребятишки, которые мельтешили в небе, то и дело пересекая трассу на антигравитационных гироскутерах и прочих летающих досках, остаются далеко позади. Силовое поле отключается, можно не надсаживать без надобности аккумулятор и спуститься на окруженные эндемическими лесами нижние полосы дороги. Двигатель поет, как райская птица, недаром его вчера едва не по винтикам весь перебрали. Отец — человек справедливый. Любишь кататься, люби и саночки возить. А Пабло Гарсиа — просто козел! — Зачем ты, — говорит, — возишься со своим флаером, словно нищий обитатель окраинных миров с ржавым подержанным барахлом, которое им сбагривают дельцы Альянса? Неужто проблемы какие-нибудь имеются? У моего отца вон все просто — два года и надо менять! Дурак твой отец! Он и импланты себе вместо вполне здоровых зубов поставил только потому, что так выглядит круче, сколько его ни пыталась разубедить сеньора Эстениа. Поэтому и технику надо не надо меняет. А любая машина она как женщина — она уход любит. Ну вот, поглоти меня черная дыра! Опять пробка. И с чего бы ей здесь взяться! Дорога-то широченная для такой глуши! Не иначе тот придурок, которого попускать пришлось, в какую-нибудь ультрамариновую секвойю врубился! Какой-то ферт на серебристом глайдере спортивной модели взмывает в небо, пытаясь обогнуть препятствие над лесом, но неожиданно закладывает крутой вираж и, едва не задевая за верхушки сосен и гигантских хвощей, устремляется обратно в сторону города. Этот же маневр повторяет дедуля на стареньком геликоптере, помнящем, вероятно, времена «Аллигаторов» и «Черных ястребов». Снизившись максимально над дорогой, он открывает одну из дверей и складывая ладони рупором кричит, пытаясь перекрыть гул двигателей:  — Дальше не проехать! Там санитарный кордон! Какой еще кордон?! Какие санитары?! А Савенковы, а барбекю?! Тут только замечаем, что встречка выглядит как-то подозрительно пустовато. Отец хмурит брови: всем известно, с эпидемиологами нынче шутки плохи! Отправят в карантин, и доказывай, что ты не верблюд. А тут еще по городу слухи ходят, будто в карантине людей специально заражают, чтобы на фабрики «Панна Моти» по производству нового энергоносителя беспрепятственно отправлять. Отец, конечно, говорит, что все это чушь, но, когда кладет руку на приборную панель, видно, что нервничает. — Ну-ка, сынок, пусти! Приходится слушаться. Права, конечно, в кармане лежат, но на них пометка: действительны только с триста пятнадцатого. Еще целых три года ждать! Отец пытается набрать высоту, чтобы последовать примеру ферта на глайдере и дедули на геликоптере, но уже поздно. Над дорогой включено силовое поле. Сотрудник патруля сигналит остановиться. К машине подходят странные люди в костюмах бактериологической защиты и жестом просят выйти наружу.  — Санитарный контроль. Это простая проверка. Пройдите с нами. Возле обочины стоят уже с полтора десятка пустых машин разных моделей. Люди в защитных костюмах поливают их какой-то дрянью из шлангов и засыпают салон дезинфицирующей смесью. Что за ерунда?! А где же их хозяева? Вот они! Чуть поодаль стоит санитарный вертолет с эмблемой «Панна Моти», в его салоне — порядочно народу: компания молодежи, явно, ехавшая на пикник. Несколько семей отдыхающих. Вдоль дороги прохаживаются люди со скорчерами наперевес в форме легиона санитарно-эпидемиологической защиты. Становится как-то не по себе. Участок здесь глухой — кругом лес и знаменитые ванкуверские топи, недавно даже вошедшие в галактическую книгу рекордов. И как раз прямо у дороги начинается непролазная, вонючая трясина. Отец не подает вида, что напуган, держится уверенно и спокойно, даже пытается шутить. Но с такими пошути, попробуй! На документы едва глянули, говорят, пройдите с нами, это эпидемически неблагополучный район, надо пройти проверку. У них там что-то типа экспресс-лаборатории. Врачи в таких же закрытых белых балахонах. А может и не врачи вовсе. Измерили давление, температуру, потыкали фонендоскопом в спину и грудь, даже не снимая майки, посветили фонариком в глаза, заглянули в рот. — К сожалению, мы вынуждены вас и вашего сына задержать. У вас обнаружены первичные признаки заболевания. Лицо у отца идет красными пятнами.  — На каком основании? — пытается спорить он. — Мы совершенно здоровы! У нас сделаны все прививки! Могу показать справки. Но его не слушают. Сильные руки в защитных перчатках сжимают запястья. Становится нехорошо в коленках и животе. Люди из грузовика понуро глядят на еще двоих задержанных. Легионеры со шлангами и известкой подходят к флаеру. Лучше не смотреть. Страшно представить, во что превратится салон и что станет с ходовой частью после их обработки! Впрочем, какая теперь разница. Отец, отяжелевший, грузный идет впереди. Неужели он сдался? Или просто не хочет их злить? Отец идет спокойно, без суеты, не делая резких движений. Но на половине пути между экспресс-лабораторией и вертолетом у самого края дороги он оборачивается и неожиданно с силой бьет левого конвоира ногой под колено, одновременно бодая правого головой. Где он выучился таким приемам, узнавать времени нет. Захват ненадолго ослабевает и этим надо воспользоваться. — Беги, сынок! Беги! Это никакие не санитары! Это бандиты! Ветви хлещут по щекам. Ноги спотыкаются на откосе. Так вот что такое катиться кубарем. Внизу — большой, жирный плюх и, не останавливаясь, вперед сквозь непролазную грязь. Вслед несутся выстрелы. В компьютерных играх и в кино в таких случаях персонажи бегут зигзагами, но как это осуществить — пойди разбери. Но где же отец? Ноги вязнут по колено и даже выше, пот льется десятью ручьями, по правой руке стекает что-то теплое. Туда лучше не смотреть. Где же отец? Взгляд на периферии различает нестерпимо-яркую вспышку. Что горит? Хотя невозможный в своей беспощадности ответ заранее известен, призрак безумной надежды или отчаяния заставляет обернуться. Люди в белых защитных костюмах все также деловиты и спокойны. Легионеры прохаживаются вдоль дороги, не думая преследовать или стрелять. А на обочине гигантским факелом пылает флаер, отцовская гордость и любовь. Два легионера поднимают с земли что-то тяжелое и безвольное и забрасывают внутрь… И в это время ноги теряют опору… Что это?! Ведь только что было по колено!!! Тело обволакивает густая, как спекшаяся смазка, тошнотворно вонючая жижа. Ноги пытаются нащупать дно. Но дна нет. Руки судорожно барахтаются — но это не река. Надо бы за что-нибудь зацепиться, но кругом лишь гнилье. Снизу что-то тянет, какой-то ненасытный гигантский рот. Только что барахтался в трясине по пояс, вот уже ушел по грудь, еще пара движений, уже и плечи скрылись. Раз хлебнул жижу — вынырнул, другой раз хлебнул… Тело судорожно бьется в последних попытках уцепиться за жизнь, легкие требуют воздуха, мозг пытается их образумить, намекнуть, еще немного, чуть-чуть подождите, понимая, что от этого «чуть-чуть» уже ничего не зависит. Мысль об этом «чуть-чуть» — вероятно последняя мысль, которую посылает живущая в глубине души надежда, но ее поглощает парализующий сознание, являющийся предвестником смерти и едва ли не более страшный, чем она, панический страх… А в лесу продолжается жизнь. Набирают силу травы и листья, распускаются цветы, поют птицы, и отдельной жизнью живет ревущее и воющее гулом моторов скоростное шоссе, на котором горит, догорает флаер. «Прости отец… прости и прощай»…

***

Воющее гулом моторов и стрекотом вертолетных лопастей многоярусное шоссе… Нет, это ревет и воет обезумевшая толпа, в судорожных попытках вырваться из смертельной ловушки ломающая сцену концертного зала и сокрушающая большой акустический орган. Под бешеным напором сотен тел рвутся меха, крошится деревянный корпус, а искореженные трубы ревут, стонут и плачут от нестерпимой боли, точно живые существа, а люди, точно бездушные машины, топчут и давят друг друга, не различая мертвых и живых… А это что такое? Еще одно воспоминание? Или видение из будущего? Но явно опять не своего. Туся, конечно, не раз бывала с отцом и Галкой в Большом зале Ванкуверской Музыкальной Коллегии, но никогда ей не доводилось стоять на сцене и уж, конечно, ее пальцы не держали дирижерскую палочку…

***

В зале стих гул приветственных оваций. Все готовы. Пора выходить. Черный строгий костюм, скроенный на манер старинного фрака, немного стесняет движения, но ничего, надо привыкать. На сцене ждут люди, вернее, не совсем люди, а некое единое многоголовое, многорукое человеческое существо. Примерно половина рук имеет при себе различные музыкальные инструменты. А другой половине — руки-то сейчас и вовсе не нужны, ибо их инструменты находятся внутри. Они представляют собой изогнутую мышцу диафрагмы, две обагренных кровью трепещущие губки легких, две полых трубы бронхов, прикрепленных к трахее, соединенный с шейными позвонками хрящ гортани, к которому крепится хрупкая мембрана, две нежных складки, способные колыхать воздух, посылая в пространство и безбожную брань, и ангельское пение. Потные, холодные ладони сжали тонкую палочку — стеку и хлыст, и магический жезл, прихотливый и капризный, на конце которого живет великий звук. Многоголовый многорукий оркестр-хор ждет взмаха, ждет сигнала. Смычки трепещут на струнах и как намагниченные тянутся к губам мундштуки труб. А в спину дышит колышущееся единым раскатом море — зрительный зал. Хотя дирижерская номинация проходящего каждые пять лет на Ванкувере фестиваля имени Глена Гульда в мире классической музыки считается не самой престижной, для любого молодого исполнителя, к тому же уроженца планеты, это замечательный шанс заявить о себе. Тем более, в жюри сидят прибывшие аж с Земли профессора престижнейших и древнейших учебных заведений из Зальцбурга, Вены и Москвы. Жаль, отец сейчас в рейсе вместе с Дином. Обычно они не пропускают ни одного его выступления и, хотя не очень разбираются в классике, всегда аплодируют громче всех. Отец в последнее время даже прекратил свое извечное, «да что это за профессия, стоять и палочкой под музыку махать», и даже, кажется, поверил, что управлять оркестром ничуть не легче, нежели вести через коридоры и червоточины подпространства грузовой звездолет. Разве что иногда перед рейсом, или во время дождя, когда ломит натруженные многолетними перегрузками кости, по привычке попеняет: «Эх, Серега, Серега! А я-то надеялся, что ты пойдешь по моим стопам! Хорошо хоть Дин не подвел! Не оставил старика без напарника!» В зале — аншлаг, и это, несмотря на предупреждения о новых случаях заболевания, известного в мирах Содружества как синдром Усольцева. Все-таки музыка и меломаны — выше этого! Впрочем, многие решили позаботиться о своей безопасности: собираясь на концерт, надели респираторы. Некоторые дамы даже позаботились о дизайнерском решении, замаскировав кислородные маски под воротники и шарфы, чтобы хоть как-то увязать их с принятым здесь вечерним дресс-кодом. — Непонятно, зачем им маски, — недобро замечает кто-то из хористов.— Этих-то точно не заберут в карантин!  — Надо же поддержать линию правительства, сделать вид, будто угроза эпидемии действительно существует… Но вот руки встают на плоскость в жесте внимания, отталкиваются от нее, на миг замирают в воздухе, и по их повелению рождается мелодия. Нет в мире наслаждения большего, чем стоять за дирижерским пультом, чем управлять течением звуков, чем ощущать, что каждый певец хора, каждый оркестрант полностью тебе доверяет и с радостью подчиняется движениям твоих рук, и вы вместе сливаетесь в единое целое и воспаряете к вершинам духовного бытия. Музыка Вагнера — одно из высших достижений австро-немецкого романтизма. В ней слышится щедрость отягощенного плодами, овеянного дурманящим ароматом роз, лилий и флоксов августовского сада, роскошь старинной золототканой парчи, величие и роскошь украшенных шедеврами живописи и скульптуры дворцов. И хотя она терпкая, точно пурпурное священное вино, и вязкая, как застывающая янтарем сосновая смола, ей дана чарующая сила. Вместе с ней легенда становится реальностью, обретает кровь и плоть. И на освещенной сцене в который уже раз тоскует уязвленная изменой любимого гордая Брунгильда, и коварный Хаген плетет свои интриги, и отважный герой Зигфрид погибает, сраженный предательским ударом в спину. И первые звуки траурного марша возвещают конец мира и гибель богов. Но что происходит? Отчего в зале шум, почему артисты хора и оркестра перестают повиноваться гипнозу дирижерской палочки и смотрят куда-то мимо, не скрывая ужаса на лицах? Слышатся крики:  — Помогите! Человеку плохо!  — Врача! Найдите врача! Есть здесь хоть кто-нибудь, кто может помочь!  — Чем тут поможешь, он, кажется, уже не дышит! Надо сделать искусственное дыхание!  — Я врач! Расступитесь, дайте пройти! И в следующий миг, сначала негромко, затем гулко, точно набат, по залу разносятся слова, звучащие неумолимей, чем трубы Судного дня:  — Не прикасайтесь к нему! У него синдром Усольцева! Музыка расстраивается и смолкает. Струнники и духовики спешно складывают свои инструменты. Блестящая толпа, забыв привычное благолепие, устремляется к выходам. Но все двери уже заблокированы. В зале откуда-то появляются люди в белых балахонах легиона санитарной защиты:  — Всем оставаться на местах. Пожалуйста, без паники! Есть подозрение, что помещение инфицировано опасным вирусом. Необходимо пройти проверку. Сначала все замирают в шоке. Потом раздаются возмущенные голоса:  — Это неслыханно!  — Вы не имеете права!  — Это провокация! Я буду жаловаться президенту!  — Да хоть секретарю генеральной ассамблеи Межгалактического Совета! — отзывается один из легионеров. Его лица не видно, но в голосе слышна сила и уверенность в собственной безнаказанности. Но что это? Куда это незаметно подевалась половина хора?  — Герр Маэстро! — шепчет Ханс Хорнер, концертмейстер и патриарх оркестра. — Не стойте, как истукан! Они забыли про артистическую! Оттуда прямой выход на пожарную лестницу! Поздно! Зрители заметили манипуляции хористов и всей толпой ломятся к этому единственному спасительному пути. Они лезут на сцену, как безумные опрокидывают пульты, крошат в щепки стулья, налетают друг на друга, спотыкаются, падают, ничего и никого не замечая, топчут упавших. У входа в артистическую — жуткая давка. Кажется, его тоже перекрыли, но никто об этом не догадывается. Их с Хансом Хорнером подхватывает людской поток, и нет никакой возможности выбраться из этой кутерьмы. В бока упираются чьи-то острые локти, ноги постоянно спотыкаются, иногда наступая на что-то мягкое, хорошо, что не видно на что. Сзади напирает чудовищная лавина, а впереди только стены и трубы органа! Как же тяжело дышать! У Герра Хорнера к лицу приливает вся кровь, он хрипит и задыхается, судорожно прижимая к себе скрипку — великолепное творение бессмертного Амати. Но вот кто-то из зажатых сбоку делает неловкое движение, ломается гриф, Ханс Хорнер издает странный, булькающий звук и закатывает глаза. Какое-то время его по инерции протаскивают вперед, но затем он медленно начинает оседать. Надо помочь ему! Нельзя допустить, чтобы его растоптали. Неважно, что будет потом, им надо как-то выбраться из этой давки. Неизвестно только как это осуществить. Безвольное тело старого скрипача оказывается невыносимо тяжелым и неотвратимо тянет вниз, словно привязанный к ногам утопающего мельничный жернов. Ханс Хорнер не страдал избыточным весом, но в нем росту метра два. За считанные мгновения они оба оказываются на полу, причем Хорнер, который уже, кажется, не дышит, — сверху. Подняться на ноги — никакой возможности нет. Как же это больно — шпилькой по лицу! Да и ботинком по животу — не легче! В это время откуда-то, то ли из зала, то ли с балкона на сцену бросают дымовую шашку и зал мгновенно заполняет едкий дым. Паника превосходит все возможные пределы. Охваченные ужасом люди, сокрушая все на своем пути, бросаются прочь от задымленной сцены прямо в руки легионеров санитарного контроля. Но у тех, кто упал, не остается ни единого шанса. Новые и новые ноги топчут грудь, живот, руки. Сверху падают все новые и новые тела. Грудь сдавлена так, что невозможно расправить мышцы для вдоха. Впрочем, чем тут дышать? Воздуху нет совсем! Вместо него повсюду едкий дым. И последнее, что запечатлевает взор до того, как окончательно померкнуть, это изломанный и искореженный, вызывающий смутные ассоциации с гибелью Вальхаллы, стонущий точно живой, концертный орган.