Зеленый жемчуг

— Нет, Командор, пожалуйста, не надо! Нельзя сейчас возвращаться ни в заброшенный док, ни в обгоревшую лабораторию, в которой удушливый дым оплавленных полимеров забивался в горло, залеплял липкой смолой, не пуская наружу крик и не позволяя дышать! В мутном омуте памяти водятся алчные демоны, мешающие правду с ложью и превращающие долг и готовность отвечать за свои поступки в безнадежное чувство вины, разъедающее изнутри хуже жесткого излучения. Искупление вовсе не означает исцеление. Но о каком искуплении может идти речь, когда сознание меркнет, а вокруг сотни безжалостных дронов, готовых терзать плоть с той же яростью, с какой огненные бичи брошенных самому себе обвинений раздирают душу? А сил не хватает даже на то, чтобы добраться до аптечки и остановить кровь. Остановить кровь… Почему нельзя перенестись в подземную лабораторию института бионики, почему ноги точно увязли в коллоиде или болоте. Или в мутной воде дока. Замкнутый круг! А может быть, попробовать иначе? Ведь ужас в нашей памяти нередко перемешан с чем-то светлым. Почему же нельзя вернуться в вечер дружеских посиделок в доме учителя, когда красивые сильные руки стремительными птицами парили над клавиатурой рояля? Почему нельзя перенестись хотя бы в пронизанный солнцем сад при госпитале, по которому молодой солдат с висящей на перевязи правой рукой гулял в сопровождении двух шкодливых подростков.  — Меня зовут Рита, я дочь профессора Усольцева.  — Клод Дюбуа из Нового Гавра.  — А где твои родители, и кем тебе приходится Алекс? Ну и дурацкий же она тогда задала вопрос. Мальчишка аж затрясся, огрызнулся в ответ какой-то гадостью, дернул за косу и попытался ударить. Они потом какое-то время гонялись друг за другом по саду, своими воплями тревожа больных. Арсеньев с интересом наблюдал за ними, а потом одним неуловимым движением возник на пути, призывая к порядку. Вечером ее ждала выволочка от отца и рассказ трагической истории Ванкуверского подполья, о которой так усердно молчали новостные агентства всех входящих в Содружество миров, подчищавшие любые дискуссии в межсети. А ведь если бы Совет еще тогда поверил ученым и ввел войска или сразу добился запрета на деятельность Корпорации, сегодняшней гуманитарной катастрофы не случилось бы. Но в Совете в угоду политической конъюнктуре предпочли не поверить фактам, добытым ценой сотен жизней. С Альянсом Рас-Альхага только недавно удалось достигнуть перемирия, поэтому члены Совета сделали вид, что экспериментов над людьми не ведется, поскольку так быть не должно, а значит, их и в самом деле нет. Гораздо проще оставить выживших подпольщиков безо всякой поддержки, отца обвинить в плагиате, а потом и вовсе назначить виновным в возникновении эпидемии. Между тем даже школьники точно знали, что к нормам гуманизма и уважения к другим расам в Альянсе, где до сих пор сохранялось жесткое деление на касты и сословия, относились с искренним недоумением, а уж такие понятия как «Свобода, Равенство и Братство» просто не понимали. Парии из касты мусорщиков не могут быть равны воинам и тем более жрецам, а проданные на рудники обитатели окраинных миров не имеют права на свободу. Что поделать, несмотря на почти полную идентичность биологических параметров, цивилизация Рас-Альхага шла иным путем, нежели земная. Произошедшая около сотни лет назад нежданная встреча с сородичами не сделала землян и змееносцев братьями, а годы соперничества на космических путях, когда змееносцы одну за другой пытались подчинить колонизированные землянами планеты, только обострили противоречия. Даже с сильфидскими гвельфами и негуманоидами Альпареи отношения строились проще. Впрочем, тонкостями межпланетной политики Туся тогда не прониклась, зато поняла, что Арсеньев — герой. Даже если не принимать во внимание его участие в разработке и, главное, тестировании отцовской вакцины, которую участники эксперимента из-за нехватки времени проверяли на себе. Несколькими днями спустя она снова пришла в госпиталь, чтобы извиниться за ненадлежащее поведение, и осталась на целый день. Арсеньев только приходил в себя после очередной операции и большей частью лежал, что, впрочем, не мешало ему рассказывать о свойствах вирусов, и докторе Фаустусе, и невозможности заключить честную сделку с Тьмой. Он сравнивал Корпорации, подобные «Панна Моти», с вирусами, которые являются абсолютными паразитами и способны существовать, лишь внедряясь в клетки носителя или инфицированного объекта. Именно после этой беседы еще до разговора с отцом Туся решила тоже стать врачом или исследователем. Еще они говорили о музыке, в которой Арсеньев тоже замечательно разбирался. И конечно же Туся допустила очередную бестактность, когда обмолвилась о фортепианных вечерах в их доме. Раненый помрачнел, с болью глядя на изувеченную руку, потом натянуто улыбнулся:  — А мне теперь впору только трубу осваивать! Конечно, когда губы заживут! Действительно губы, как и все его лицо, больше всего напоминали пособие по рваным ранам и гематомам и потому выглядели неузнаваемо. После возвращения к агентурной работе Арсеньев изменил внешность и засвеченные в базе данных Альянса параметры биометрии, после чего, если встречался с учителем, то где-то вне его дома, чтобы вновь не пересечься с Галкой. Отец тоже старался об этих встречах умалчивать и фамилии бывшего студента даже в разговорах не упоминал. Он ни словом не упрекнул тогда Галку, но старшей дочери больше не доверял. В тот далекий день в госпитале Туся с разрешения Вернера взяла на себя часть обязанностей роботов-санитаров: приносила раненому еду из буфета, поправляла постель, следила за капельницами. Сейчас она бы дорого дала, чтобы оказаться в лаборатории института бионики до того, как дроны найдут туда путь. Впрочем, Арсеньев и так постепенно приходил в себя. Отяжелевшая, поникшая голова приподнялась, правая рука, отстегнув поврежденные пластины брони, потянулась к аптечке, почти на автомате останавливая кровь и обрабатывая раны. Похоже, Тусе все-таки удалось докричаться до Командора, отодвигая его от бездны личного ада в сторону каких-то более светлых воспоминаний. «Теперь малышка выросла, стала симпатичной девушкой, но все еще похожа на хрупкого олененка, которому нужна защита, — пронеслась в сознании явно принадлежащая ему очень теплая и безмятежная мысль. — Интересно, отрезала ли она волосы, за которые ее тогда так безжалостно дергал Клод? Под шапкой и в темноте разве разберешь? Знатная была копна: длинная, густая цвета песчаных дюн на Новонормандском побережье. Такие впору русалкам и сиренам. Но всех русалок и сирен, которые не успели бежать, Корпорация давно отловила и отправила на переработку в тягучий вязкий коллоид, предварительно обрив наголо, чтобы волосы не забивали систему стоков…» Вновь погрузиться в обморочный кошмар Арсеньеву не позволили. В вентиляции над головой что-то зашевелилось, в правой руке Командора вновь оказался скорчер, и пробивший решетку металлический паук превратился в груду металлолома. И в этот миг связь прервалась. Исчезли и ряды аквариумов, и зловонное болото, и затопленный док, и прочая жуть. Осенний ветер гонял по пустынной улице невесть откуда залетевшие сюда жухлые листья, пыль и обрывки мусора, и сумерки заявляли о своем наступлении, скрывая даль и делая размытыми контуры предметов. Барсы медленно приходили в себя, пытаясь стряхнуть морок. Если бы Туся по очереди и одновременно не посетила сознание каждого из них, она бы подумала, что бойцы отряда в приступе помешательства разыгрывают какую-то чудовищную шараду или развлекаются детской игрой «Море волнуется раз». Слава катался по земле в надежде сбить пламя. Пабло перебегал с места на место, прикрыв руками голову, спасаясь из-под обстрела. Дин извивался всем телом и неуклюже подпрыгивал, пытаясь выбраться из болота. Петрович, мертвой хваткой обхватив изо всех сил упиравшегося Дирижера, тоже рвался куда-то наверх в облака, загребая воздух точно воду и искренне недоумевая, почему процесс не идет. Арсеньева нигде не было видно. Занятые своими переживаниями барсы не сразу заметили его отсутствие, и когда в наушниках раздался его встревоженный голос, по-видимому, не первый раз повторявший слова позывных, никто не оказался в состоянии ответить. Только когда во второй, если не в третий раз в эфире зазвучало известное барсам:  — Ирбис, Ирбис! Вызывает Командор! Кто-нибудь слышит меня? Петрович не по-уставному отозвался: — Саня! Где ты? В его охрипшем голосе звучала такая почти детская обида, что невидимый Арсеньев где-то на другом конце не смог сдержать улыбку: — Очухались, наконец! Все живы?  — Слава Богу, все! Но ты-то где? — В институте бионики. В двух шагах отсюда.  — Это еще зачем? — не понял Петрович.  — Нужно было кое-что отключить. Туся вспомнила виденный пару минут назад глазами Арсеньева сумасшедший бросок под шквальным огнем в самое логово алчущих крови чудовищ, коварных, безжалостных машин, научившихся копаться в человеческой памяти, вытаскивая из нее самые жуткие воспоминания и доводя до помешательства и смерти. Страшно было поверить, что это происходило наяву. — Что это с нами было? — спросил Пабло, едва окно в реальность вновь открылось для него.  — Депрессивное излучение, — пояснил Командор. Он вкратце поведал про Леху Шацкого и его разработку.  — Леший дери твоего Леху! — сердито прорычал Петрович наконец выпуская руку Дирижера. На запястье радиста быстро расплывался багровый кровоподтек. — Это же хуже всех запрещенных видов вооружения вместе взятых! А если эта конструкция попадет в руки инженеров Альянса?  — Не попадет! Не должна попасть! — убежденно проговорил Командор. — Дин! Как у нас с взрывчаткой? На два объекта хватит?  — Хоть на десять! — с готовностью отозвался Дин.  — Вот и отлично!  — А как насчет тысяченожек? — полюбопытствовал Слава. — Много их там? — Достаточно… и не только их. По поводу тысяченожек. Я тут рядом с генератором нашел что-то типа пульта управления всем этим хозяйством, но для того, чтобы с ним разобраться, нужны способности Пабло. Сумеешь прямо оттуда, где вы сейчас находитесь, подключиться через спутник?  — Да здесь можно попробовать даже по роутеру к местной сети. Расстояние-то плевое!  — Приступай прямо сейчас. Всем остальным оставаться на месте и занять оборону! Эти игрушки ведут себя чересчур агрессивно, и мне совершенно не улыбается, чтобы кто-нибудь из вас героически погиб в борьбе с гигантским тараканом или еще какой-нибудь механической гадостью! Если успею, постараюсь прикрыть вас с тыла! — Ну вот, опять! — проворчал недовольно Петрович. — Все, как обычно. И он еще про Клода что-то говорит. А с кого, спрашивается, мальчишка пример берет? Туся с тоской подумала про раненую руку и задетый бок Командора. Даже если зарядка импульсников не подведет, хватит ли ему сил на еще один неравный бой? Несмотря на ворчание верного старшины (Петрович не первый год ходил в этом звании и считал, что оно почетнее любых гражданских чинов), ослушаться приказа никто не посмел. Пока Пабло разворачивал необходимую для подключения и взлома кодов доступа аппаратуру, остальные занимали позицию и, что называется, окапывались, используя в качестве прикрытия брошенные машины и строительный мусор. Петрович перенес туда же с десяток импульсников и автоматов с боекомплектом: погибшие от депрессивного излучения на этом участке не успели сделать ни одного выстрела. Город погрузился во мрак. Барсы включили приборы ночного видения. Запасливый Петрович извлек из рюкзака дополнительный для Туси.  — Ты что, все снаряжение в двойном экземпляре таскаешь? — поинтересовался Дин.  — А что делать, — вздохнул Петрович. — Вы-то, остолопы, вечно норовите все сломать или потерять!  — А как же броня? — поддел его, не отрываясь от работы, Пабло.  — Ну, знаете ли! — возмутился Петрович. — Кто потерял броню, тому и ночное видение не поможет!  — Да уж ладно, Петрович! — хлопнул его по плечу Слава Капеэсэс. — Сознайся, что просто всегда готов к встрече с прекрасной незнакомкой! Петрович предпочел отмолчаться. Туся тоже не стала вступать в дискуссии. Она просто с благодарностью приняла прибор, по горькому опыту зная, что ночь — это ночь! Она едва успела освоиться в непривычном для себя черно-сером, с примесью зеленого не совсем трехмерном мире, как он начал непредсказуемо и жутко оживать. И поскольку это был мир смерти и разрушения, все его создания появились на свет лишь для того, чтобы нести смерть. Активизировались ли они с приходом ночи, чуяли ли живую, недобитую излучением, человечину, или вычислили своими электронными мозгами попытку покушения на свою свободу, но такого количества жутких механических тварей Туся не видела за всю свою жизнь. Барсы едва успевали отражать атаки каких-то мохнатых пауков, прыгающих, как тушканчики, стреляющих роботов, огнедышащих саламандр и прочих созданий, одолженных человеком у природы и усовершенствованных для того, чтобы, в конечном счете, эту природу уничтожить. При мысли о том, каким образом мимо всех них прошел Арсеньев, мороз по коже пробегал. Впрочем, не зря же боевые товарищи называли его Командором. Следовало обладать его присутствием духа и чувством юмора, чтобы называть всех этих жутких чудищ и монстров «игрушками». Впрочем, остальные барсы унывать, а тем более сдаваться, похоже, тоже не собирались. Они чувствовали себя в своей стихии и даже с некоторой кровожадной радостью узнавали знакомые модели, которые, впрочем, уничтожались ими с удвоенным азартом.  — Но пассаран!!! — во все горло вопил позабывший про заикание Слава, разряжая аккумулятор скорчера и закрепляя новый. — Патриа о Муэрте! Слава КПСС!!!!  — Да куда же вы все разом! — басовито возмущался Петрович, словно заправский охотник, срезая одного тушканчика за другим.  — Скрипки слева! Виолончели справа! Сколько можно объяснять! — приговаривал стрелявший с обеих рук по паукам Дирижер. Рацию он заботливо устроил в укрытии между камнями. Временами в наушниках раздавались не менее экспрессивные возгласы Командора, перемежаемые лязгом, скрежетом и выстрелами: похоже «игрушки» все-таки нашли доступ в лабораторию Шацкого. И только технофил Дин испытывал к машинам что-то вроде жалости:  — Сколько электроники хорошей пропадает зря! — сокрушался он, ведя прицельный огонь по саламандрам. — А ведь люди старались, придумывали! Тусе ствола не дали и высовываться не позволили. Единственное, чем она могла помочь барсам — это перезаряжать оружие. Поэтому она не сразу поняла, почему это вдруг никто не тянется за скорчером, и никто не требует сменить аккумулятор. И только победный вопль Славы Капеэсэс: «Ну что, съели!!!! Ежики позорные!!!!» — послужил ей сигналом о том, что ситуация изменилась. Саламандры, тушканчики, пауки и прочая дрянь поспешно отступали, сопровождаемые торжествующими восклицаниями импульсивного разведчика. При этом Слава выделывал серединой тела такие пассы, что охотно верилось в его воспоминания о короле дискотек. Петрович, однако, выглядел озадаченным, по опыту зная, что просто в этом мире только котята слепые рождаются, и то не всегда. И точно. Барсы едва успели перевести дух, как в наушниках раздался предупреждающий возглас невидимого Командора:  — Ирбис! Не расслабляться! Кажется, вам готовят сюрприз! — А мы-то надеялись! — хмыкнул Дин, вместе с Дирижером снимая аккумуляторы с подбитых дронов.  — Сам-то ты как? — без особой надежды услышать правдивый ответ поинтересовался Петрович.  — Двигаюсь в вашу сторону, — как ни в чем не бывало отозвался Командор.  — А дроны? — в один голос изумились барсы.  — Перемещаются в том же направлении! — последовал ответ. — У него точно только рука механическая? — с подозрением глянул на Петровича Слава. Петрович обреченно махнул рукой, готовя их «редут» к новой атаке. Осознав тщетность попыток пробиться за пределы начертанного огнем барсов оградительного круга, электронные чудища ретировались вовсе не потому, что признали поражение. Они отправились звать на помощь монстра, куда более могущественного и поднаторевшего в искусстве убивать. Он был непоправимо уродлив и непроходимо туп, этот автоматизированный Горыныч устаревшего образца, явно вызволенный со склада металлолома или призванный из музея. Его проржавевшие гусеницы отдавали ревматизмом, движок урчал, как желудок страдающего несварением бронтотерия, а открытый люк зиял слепой пустотой. Но он пер себе вперед, временами изрыгая плазму, неотвратимый, как ход времени, беспощадный, как рок, прикрываемый разнообразной стреляющей мелочью, словно пехотой. Барсы пугаться не собирались, тем более, что ситуация выглядела, в общем-то штатной. Здоровенный, злобный динозавр, неуклюжий и неповоротливый на узенькой улочке. Пара гранат и готово дело. Проблему составляли пауки и тушканчики, не позволявшие подобраться к своему железному кумиру. Пока Петрович и Слава играли в рулетку со смертью, пытаясь обойти чудовище с флангов, Пабло с аппаратурой и Туся укрывались в складском помещении, заваленном какими-то блоками и коробками, кажется, с консервами, и генераторами питьевой воды. Туда не долетали снаряды, которые время от времени выстреливал танк, но туда без особого труда проникали почти в прежнем количестве саламандры, пауки и тушканчики. И поскольку блоки и коробки давали весьма сомнительную защиту, а в качестве прикрытия оставались только Дин с Дирижером, Туся, несмотря на запрет, кажется, впервые в своей жизни взялась за импульсник. Стрелять оказалось несложно, а главное совсем не страшно, почти как в тире по движущимся мишеням — в отличие от Дина, она умела жалеть только живых. Она удачно подстрелила двоих или даже троих тушканчиков и решила попробовать дичь покрупнее, когда боковое зрение зафиксировало плюющуюся огнем саламандру, которая откуда-то с тыла, обойдя Дирижера и Дина, подбиралась к взрывчатке. Времени прицелиться не оставалось, и Туся выстрелила почти наугад. Саламандра перевернулась вверх тормашками и погасла. Туся собиралась издать радостный возглас, когда что-то твердое и невероятно тяжелое с силой ударило ей в грудь, отбросив назад на несколько метров. В легких сделалось больно и горячо, рот наполнился чем-то теплым и соленым. Туся попыталась вдохнуть, но не смогла. Теряя сознание, она увидела, как с жутким грохотом взорвался танк, и из облака огня и дыма вышел Арсеньев с мобильной плазменной установкой наперевес. Потом уже сквозь обморочную пелену до нее донесся торжествующий вопль Пабло: «Есть, получилось!!!» — после которого, тянувшиеся к ней из темноты машины застыли, точно заколдованные. Туся хотела что-то сказать, поперхнулась кровью, закашлялась. Грудь пронзили тысячи копий, и красная душная тьма поглотила ее. Последнее, что запечатлел ее мозг — руки Командора, которые рвут застежки брони, а затем поднимают и куда-то несут…