Мир сиреневого цвета

-Ну и куда? Куда ты пойдешь? — мужчина наблюдал, как его, некогда самый любимый и родной человек, судорожно кидал в спортивную сумку вещи из шкафа. Из их общего шкафа. — Ты без меня и дня не проживешь. Дэн смотрел, как Сашка, его милый и домашний Сашка, который даже в самые дерьмовые моменты их совместной пятилетней жизни не стирал с лица улыбку, сейчас еле сдерживал слёзы, кусая губы едва ли не до крови. Дэн тогда не остановил, не прижал к себе, стискивая со всей дури в объятьях и шепча, что все это ерунда, главное — что они вместе и что это вместе было ими выстрадано, доведено до такого уровня, что ближе уже, кажется, и быть нельзя. Дэн не сделал ничего, что могло бы задержать Сашку в их квартире, в их общей жизни, а Сашка просто ушел. Не картинно хлопнув дверью, а аккуратно прикрыв за собой, оставив связку из двух ключей на тумбочке. Сашка не сказал ему ни единого гадкого слова, хотя имел на это полное право. Зато говорил Дэн. За это было не просто стыдно — уничтожительно стыдно. Самоедство, доведенное до предела, не давало даже дышать спокойно. Вместе с Сашкой из их квартиры ушло все то, что делало его, сорокалетнего полностью состоявшего мужчину, счастливым. Остался только никак не желающий выветриваться запах сирени. Легкий, едва уловимый аромат тонкой нежности и хрупкого изыска. Так пах Сашка, его Сашка, обожающий эти весенние цветы, которые в сезон были расставлены по всему дому, а осенью и зимой их заменяли искусственные аналоги и аромапалочки. «Ты без меня и дня не проживешь», — это он, Дэн, не может нормально жить с того самого дня, как три месяца назад закрылась дверь. -Денис Юрьевич, там Лисин пришёл. Впускать его? — Алла, помощница, по совместительству жена лучшего друга, не смогла скрыть во взгляде жалость. -Да, пусть заходит, — мужчина поднял голову со сложенных рук и потер глаза. -Денис, — Алла смотрела пристально, по-женски проницательно. — Верни его. Он не только тебе нужен, он нужен всей компании. Ради всего святого, тебе ведь не двадцать уже. А Дэн не мог. Каждый раз набирал вызубренные цифры и каждый раз сбрасывал, не дожидаясь гудков. Взрослый мужчина, который в своё время прошел через сотни голов, который отбирал фирмы у конкурентов и растирал их в порошок, безжалостная и никого не щадящая акула, бизнес-машина, боялся просто позвонить и хотя бы попробовать извиниться. Как мальчишка следил и трусил подойти ближе. До ночи на работе, не потому что нерешенные вопросы требуют, а потому что дома не ждет никто. Сашка никогда не засыпал без него, дожидался до самого рассвета, а после заботливо укрывал одеялом и вскакивал рано утром, сонный, не выспавшийся, чтобы приготовить завтрак и проводить на работу. И Дэн с головой погружался в их общие воспоминания, когда ему самому едва исполнилось тридцать, Сашке — двадцать пять. И потраченные на никому не нужную дружбу пять лет он тоже вспоминал, а потом Сашкино робкое, так с ним не вязавшееся «Надоело» и их первый поцелуй, который кружил голову похлеще выпитой тогда бутылки дорого виски. Утром именно Дэн не дал уйти, схватил, зажал в медвежьих объятьях и долго еще наверстывал упущенные годы. Каждый день — новый, непохожий на остальные и он, Сашка, уютный и теплый под боком. И как Дэн настоял на том, чтобы тот бросил работу. Довольно известный на тот момент, Сашка не хотел бросать журналистику, которой, кажется, не просто жил — дышал. А Дэн ревновал. Ревновал ко всем этим людям, постоянно вертящимся вокруг его Сашки, к поездкам и командировкам, на которые всегда уходило слишком много времени, ревновал ко всему, что хоть немного забирало того у Дэна. Как следствие жесткий ультиматум, который Сашка встретил своей успокаивающей улыбкой, только в глазах расплескалось что-то такое, непонятное. Теперь-то Дэн понимал, что это было отчаяние и неподдельная тоска. Журналистику он, конечно же, оставил. Дэн потом долго ещё отгонял от их квартиры Сашкиных коллег, а потом и редактора журнала. Сашка на все предложения вернуться улыбался и вежливо отказывал. А потом потекли размеренные будни, Сашка никуда не уезжал, был рядом и успокаивал штормы, бушующие внутри Дэна, одной только улыбкой, ничего не прося и отдавая все, что мог. Несколько лет счастливой совместной жизни и в один из дней Сашка не вышел привычно встречать Дэна, когда тот, плюнув на все рабочие завалы, вернулся домой раньше обычного. А Дэн застал его за компьютером, быстро стучащего по клавишам. Мужчина обернулся на звук шагов и тепло улыбнулся, при этом глаза у него горели с невероятной силой, как в тот день, когда Сашкино «Надоело» стало началом их личного сумасшествия. «Я начал писать книгу, Дэн», — счастливо сказали ему тогда, ожидая одобрения и ответной радости. А Дэн почувствовал давно забытую ревность и сухо дернул уголками губ, притягивая к себе и вдыхая обожаемый запах сирени. Злополучную книгу Сашка закончил спустя шесть месяцев, подозвал Дэна в выходной, усадил перед монитором и сказал: «Читай. Хочу, чтобы ты был первым, кто это увидит». Дэн не понял, что случилось с ним спустя несколько прекрасно написанных страниц. Написанных так легко и одновременно захватывающе, что сомнений в том, что книгу опубликуют, не было. Он не помнил, как рука дернулась на чертову кнопку и слова стали исчезать одно за одним. Зато в памяти четко отпечатались Сашкины глаза, полные слез и единственное, сказанное им в тот день «Надоело», ставшее концом их общей истории. Дэн тяжело вдохнул, отставляя ноутбук в сторону. Да он бы никогда в жизни больше не совершил бы такой глупости, самолично поспособствовал бы публикации Сашкиных книг и в первых рядах стоял потом за автографом. Поздно только. Не сможет он пересилить себя и набрать знакомый до колик в сердце номер — боится услышать в любимом голосе нотки ненависти и презрения, боится, что его не простят, что вычеркнут из жизни теперь уже навсегда. Больше всего Дэн ненавидел себя за эту трусость, не позволявшую сделать ни единого, даже самого крошечного шага. -Денис, иди домой, — Алла зашла в кабинет с несколькими веточками сирени. С тех пор, как Сашка ушел, она все время ставила эти цветы у себя на столе, словно нарочно напоминая Дэну о том, что он потерял. — Перестань уже шугаться мелочей, напоминающих о нем. Решил отпустить — отпускай насовсем, — женщина бросила цветы Дэну на стол и вышла из кабинета, особо не церемонясь с дверью. А Дэну хотел заорать, догнать её, объяснить, что никого он отпускать не собирается, что Сашка по-прежнему его, что всё это пройдет, и они снова заживут вместе счастливо, даже лучше. Что Сашка будет писать, а он, Дэн, не посмеет ему мешать. Выдержка руководителя дала знать о себе раньше, поэтому Дэн собрал цветы, прижал к себе и покинул офис. Консьержка проигнорировала его приветствие, презрительно скривив губы. Глупая старуха, воспитанная в жестких рамках тоталитаризма, куда ей понять, что два мужчины, живущие вместе, уже давно перестали считаться извращенством. Свет, проглядывающий из-за дверей кухни не заставил напрячься, Дэн многое забывал последние несколько месяцев, и электричество на фоне незакрытой когда-то двери казалось абсолютной мелочью. Возможно, будь чуть внимательнее, мужчина бы заметил пару обуви, аккуратно поставленную возле двери и легкую ветровку на вешалке. Заметил бы, не ударь в нос усилившийся запах сирени, настолько яркий и насыщенный, с головой возвращающий в воспоминания. Дэн толкнул дверь и замер на пороге кухни, уставившись на Сашку, расправляющего ветки в давно забытой вазе. Тот обернулся, заглядывая прямо в глаза, и несмело улыбнулся. -Здравствуй, Денис. Дэн сделал широкий шаг навстречу, роняя цветы и заключая мужчину в объятья. Сашка вздохнул и робко обнял в ответ, спрятав лицо на груди у Дэна. -Господи, Сашка. Я так боялся, никуда теперь не отпущу, слышишь? Мой, Господи, мой. Люблю, как же я люблю тебя, — Дэн как в бреду шептал в родную макушку несвязные фразы, боясь, что сейчас это все закончится, что Сашка исчезнет вместе с запахом чертовой сирени. -Посмотри на меня, посмотри, Денис, — мужчина чуть отстранился, заглядывая в невероятные медово-карие глаза. Сашка коротко кивнул в сторону стола, где одиноко лежала книга, поблескивая глянцевой обложкой в свете лампы. Дэн взял в руки издание, в верхнем углу которого красивым шрифтом было напечатано «Александр Старинцев». -Я поздравляю, — Дэн поразился, насколько искренне он ощутил радость за эту Сашкину победу, будто он сам написал эту книгу, будто не она забрала у него несколько месяцев жизни. -Открой. «Самому родному человеку в моей жизни. Без тебя её бы не было» Дэн крепко прижал к себе Сашку, осознавая, что никогда больше не даст ему уйти, что все время мира принадлежит им и Дэн готов поделиться этим временем с Сашкиными страстями, если его глаза будут всегда гореть так ярко.