Как во сне

Он лежал на животе, прижавшись щекой к подушке, ерзая то и дело, будучи не в силах оставаться неподвижным, когда уверенные руки ласкали его спину, безошибочно находя самые чувствительные точки. Мгновение — и Лайт, ощутив, как горячие ладони спустились на ягодицы, принимаясь сжимать и массировать их, издал чуть слышный стон. Его задница была сплошной эрогенной зоной, определенно. И когда ее вот так мяли, словно тесто месили, Лайт готов был растечься лужицей по постели... Дзинь-дзинь-дзинь!.. Лайт резко приподнялся на кровати, выключая будильник и обводя комнату расфокусированным взглядом. Снова этот сон, сколько можно уже?! Хотя Лайт признавал, что это было даже приятно... если бы только не тот факт, что в этом сне он занимался сексом с мужчиной. Лайт не мог сказать, был ли это каждый раз один и тот же мужчина, или разные — образ всегда оставался слишком размытым. Но всякий раз Лайту снилось, что он лежал на животе, иногда со связанными руками, чаще — нет, а незнакомец сперва долго и чувственно ласкал его, а потом... потом Лайт чаще всего просыпался — возбужденный, отчаянно жаждущий разрядки и с горящими от стыда щеками. И, что характерно, в той же позе, в какой обычно видел себя во сне, — на животе. Впрочем, не всегда сон обрывался на середине. И тогда такими реальными казались руки, прижимавшие его к немного влажным от пота простыням, колено, уверенно раздвигавшее его ноги, и член, плавно погружавшийся внутрь. При пробуждении же Лайт обычно усмехался, вспоминая, что поначалу заниматься анальным сексом неприятно и даже больно, а он, конечно, никогда не имел подобного опыта. Иногда Лайта снедало любопытство относительно того, насколько больно было бы ему, если бы он рискнул воплотить в реальность то, что всплывало из подсознания по ночам. Но всякий раз он одергивал себя, запрещая даже думать о подобном. Вот только это удавалось не слишком хорошо, и после таких снов Лайт часто фантазировал, представляя себя с мужчиной, снизу, устраивая себе при этом вместо обычной мастурбации своеобразный массаж простаты. Как и сейчас — спустив пижамные штаны, Лайт облизал пальцы, а потом, немного приподняв бедра, ввел в себя сразу два, одновременно сжимая член. Поза была не слишком удобной, левая рука, которой он обычно поддрачивал, слишком быстро затекала, переставая слушаться, но чисто психологически больше удовольствия Лайт получал именно так — повторяя позу из сна. — Опять ты?.. — заскучавший за ночь Рюук с ухмылкой подлетел к кровати. — Пошел ты! — прошипел Лайт сквозь стиснутые зубы. — Яблок лишу! Рюук расхохотался и, царапнув когтем ягодицу Лайта, все-таки смылся, просочившись сквозь стену. А Лайт все жестче вгонял в себя пальцы, закусив угол подушки и напряженно сопя. "Знал бы кто, какие фантазии у лучшего студента Токийского Университета!" — невольно подумалось ему. "Тебе нравится быть плохим, верно? — прозвучал в голове, словно чужой, ехидный голосок. — Ты играешь на людях идеального студента, замечательного сына и далее по списку, а что у нас под маской? Неприемлемое в приличном обществе желание быть оттраханным мужиком. Сучка ты, Идеальный Лайт, бесстыжая, грязная..." "Заткнись!" — мысленно рявкнул Лайт, лаская себя уже исступленно и сосредотачиваясь на воспоминаниях о своем сне, в котором — он знал точно — его любили. Просто так, без условий. "Разве так бывает?.." — Дааа... Он вздрогнул, кончив, забрызгав простыни спермой и с неудовольствием подумав, что надо было все-таки не идти на поводу у своих капризов, а подрочить в душе — тогда не пришлось бы сейчас спешно собирать грязное белье. Конечно, ему всего восемнадцать, и девушки у него не было, так что вполне естественно иногда "снимать напряжение", но всякий раз, когда мать замечала, как Лайт тащил испачканные простыни в стирку, она едва заметно, но так понимающе улыбалась уголком рта, что ему от этого становилось ужасно неловко. И даже скрыть эту неловкость не особенно получалось — мать была единственным на земле человеком, который вот так, только взглядом и улыбкой, мог заставить Лайта покраснеть. Время поджимало. Лайт отнес простынь в стирку, к своему счастью, не столкнувшись при этом ни с кем из домашних, и принялся собираться в университет. * * * — Лайт-кун... Лайт лежал на холодном полу камеры, скованный по рукам и ногам, и безжалостно изуродованный программой голос L ввинчивался в мозг подобно ржавому шурупу. "А ведь у него красивый голос, — совсем не к месту подумал Лайт. — Голос Рюдзаки — то немногое, что в нем есть по-настоящему красивого. Голос и руки. А во всем остальном он слишком своеобразен, чтобы можно было судить однозначно". — Лайт-кун, — вновь позвал его по имени L, — расскажи, что тебе снится. — Рюдзаки, поверь, мои сны не имеют никакого отношения к расследованию. — Я почти на сто процентов уверен, что действительно не имеют. На девяносто девять с половиной, если быть точным: слишком уж ты эротично стонешь. Едва слышно и так... так... я даже не могу подобрать определение, — L ненадолго замолчал, и Лайт услышал какой-то шорох. Видимо, его собеседник разворачивал очередную сладость. — И все же, расскажи. — Нет, Рюдзаки. И выпусти меня уже отсюда, — голос Лайта звучал немного устало. — Разве ты не понимаешь, я не Кира. — Прости, Лайт, но выпустить тебя из камеры я пока не могу. Лучше все-таки расскажи, что тебе снится? — Если отключишь эту дурацкую программу и позволишь мне слышать твой настоящий голос, то... может быть. Просить об этом было не слишком умным решением. Особенно, если бы Лайт еще и решился бы рассказать L о своих снах. Тот быстро пришел бы ко вполне определенным выводам... вот только даже сам Лайт не мог точно сказать, являлись ли они верными. Только одно совершенно точно нельзя было отрицать: Лайту нравилось слушать голос Рюдзаки — тихий, ровный, почти без эмоций, но при этом легкий, как ветер, и мягкий, как прикосновение перышка к позвоночнику. А иногда, когда Рюдзаки говорил тише обычного, его голос становился странно шелестящим — словно не человеку принадлежал, а екаю, духу-призраку из тех, кем пугала Лайта бабушка, когда тот, будучи совсем маленьким, капризничал, отказываясь есть. И, к слову, пугаться екаев он даже тогда отказывался наотрез... — Извини, Лайт-кун, но выполнить твою просьбу я не могу, ведь тогда мой настоящий голос сможет слышать еще и Миса, а в данный момент это нежелательно. Выключать программу обработки голоса перед каждым нашим разговором, а потом снова включать довольно долго. — Ну что ж, Рюдзаки, — Лайт улыбнулся едва заметно, лишь самыми уголками губ, — значит ты останешься без истории о моих эротических снах, какая жалость. Попытка поддеть собеседника не удалась, тот, хмыкнув, невозмутимо сказал: — Я на восемьдесят девять процентов уверен, что ты все равно ничего бы мне не рассказал, потому что содержание твоих снов, вполне возможно, связано с твоим желанием слышать мой настоящий голос. Вовсе не обязательно, что ты видишь во сне именно меня, но даже если герой твоих подсознательных эротических фантазий — мужчина, этого для тебя будет достаточно, чтобы, не желая попадать в двусмысленную ситуацию, промолчать. — Я эстет в некотором роде, — Лайт слегка повернулся, чтобы Рюдзаки мог хорошо видеть его лицо и скользнувшую по губам мягкую, немного снисходительную усмешку. — А твой голос красивый — сам по себе, без какого-либо эротического подтекста. Довольно своеобразный, как и весь ты, впрочем, но, определенно, красивый. И все это не отменяет того факта, что в сексуальном плане меня привлекают девушки. — Миса, например... — словно в задумчивости протянул L, опять зашуршав чем-то. — Да, например, Миса, — легко согласился Лайт. — Она очень привлекательна внешне, но мне не слишком приятна ее навязчивость. Мы встречались всего несколько раз, и у меня почти всегда возникало ощущение, что она вот-вот задушит меня своей любовью. А еще Миса любит говорить слишком громко, и в такие моменты ее голос становится чересчур пронзительным. — А Такада? — полюбопытствовал L. — Такада... — протянул Лайт, слегка задумавшись. Ответить он не успел — кто-то позвал Рюдзаки, и тот быстро сказал несколько слов в сторону, видимо, отодвинувшись от микрофона, потому что Лайт не разобрал сказанного. Наверное, Ватари пришел, чтобы сообщить L нечто важное. Или не Ватари — из-за программы, изменяющей голос, трудно было разобрать. — Извини, Лайт-кун, но на сегодня наш разговор окончен, — сказал L, вновь наклоняясь к микрофону. После этих слов прозвучал характерный тихий щелчок, означающий, что связь отключена. Лайт тихонько вздохнул. Пожалуй, даже хорошо, что Рюдзаки оборвал разговор — обсуждать Мису и Такаду не слишком хотелось. И невольно подумалось о том, что его уверенное "Мне нравятся девушки" на самом деле было не такой уж правдой, ведь Лайта тянуло и к парням, причем не только во снах. Не просто к парням, усмехнулся он про себя, а к одному конкретному — Рюдзаки. Лайт вслушивался в тихий голос, любовался изящными руками и немного смущался от случайных — действительно случайных — прикосновений. Наверное, если бы прикосновения не были случайными, Рюдзаки достаточно легко удалось бы возбудить Лайта и, возможно, даже заставить покраснеть. Хотя едва ли это вышло бы у него так легко, как получалось у Сатико. Помнится, когда-то она сказала, что ему идет румянец — Лайту тогда было лет четырнадцать. Лайт вздохнул и прикрыл глаза. Он был даже рад, что находился сейчас в камере. Да, холодно, скучно и скованные конечности затекали, но здесь его хотя бы не тревожило ничто, кроме снов. * * * Лайт пошевелился во сне, цепь, сковывавшая его с Рюдзаки, скользнула по участку кожи между краем пижамных штанов и задравшейся рубашкой, обдав холодком, и это его разбудило. Он невольно поежился, сонно щурясь в темноту — и тут же почувствовал нечто куда более интересное, чем холодная цепь. Во-первых, Рюдзаки, все-таки вспомнив о необходимости сна для человеческого организма, мирно сопел ему практически в ухо, крепко обхватив одной рукой поперек груди. Во-вторых, даже сквозь два слоя ткани Лайт отлично чувствовал, что член его "сиамского близнеца" стоит колом и упирается ему аккурат между ягодиц. В-третьих, у самого Лайта тоже стоял, хотя последнее, учитывая, что ему в очередной раз снилась эротика с собой любимым в главной роли, удивляло меньше всего. Лайт прикусил губу, решая, что делать. Разум требовал отодвинуться, аккуратно выбравшись из-под тонкой, но сильной руки, и подумать о чем-нибудь, способном успокоить взбунтовавшуюся плоть. Например, в красках представить опарышей, копошащихся в трупе. Или вспомнить, что самка богомола во время сношения откусывает самцу голову... Черт дери, да что же делать с этими низменными инстинктами?! А низменные инстинкты меж тем вопили, что лучше бы запустить руку в штаны, желательно покрепче прижавшись задницей к упирающемуся в него члену, и что вовсе не настолько он натурал, насколько себя таковым считает, а врать самому себе на этот счет глупо и ни к чему. "Ну, хорошо, допустим, сейчас я пойду на поводу у своих желаний... Но утром мне самому будет неловко смотреть в глаза Рюдзаки, который ухмыльнется так понимающе и снисходительно, что мне захочется врезать ему по роже. Он-то при мне дрочить не стесняется, сволочь лохматая. Подозреваю, что единственный человек во всем мире, которого он хоть немного стесняется, это — Ватари". Но, как бы Лайт ни рассуждал, он мало что мог поделать со своими плотскими желаниями. Более того, слишком глубоко уйдя в свои размышления, Лайт не заметил, как начал легонько тереться о Рюдзаки. Со вздохом сдавшись инстинктам, он запустил руку в штаны, обхватывая свой член. Было так возбуждающе ласкать себя и при этом слегка ерзать на постели, прижимаясь задом к Рюдзаки, и чувствовать, как его член то и дело упирался прямо во вход. Чертовски хотелось содрать одежду с них обоих, чтобы она не мешала ощущениям. Впрочем, ощущений Лайту и так хватало с лихвой. Через каких-то пару минут он кончил, прикусив запястье, чтобы не застонать, и с неудовольствием чувствуя, как от спермы в штанах становилось влажно и липко. Но глаза почти сразу начали слипаться, и очень скоро Лайт вновь заснул — теперь уже до утра. А L, чуть отодвинувшись от Лайта, предвкушающе улыбнулся и тоже полез рукой в штаны. Определенно, это было забавно — то, что Ягами Лайт, со стороны производивший впечатление правильного юноши, примера для подражания и стопроцентного натурала, оказывается, мог дрочить ночью, при этом потираясь задницей о член другого парня. И, судя по тому, как пылко он прижимался к Рюдзаки, Ягами явно хотелось большего. Может, стоило предложить ему переспать? Все-таки не зря L после того разговора в камере засомневался в традиционности ориентации своего подозреваемого. Сам Рюдзаки не склонен был придавать какое-то особое значение полу партнера, считая, что и девушки, и парни привлекательны по-своему, а все люди по природе бисексуальны, просто большинство слишком крепко усваивало традиционные нормы общества. Лайт, как ему казалось поначалу, тоже принадлежал к этому большинству. Теперь же, после сегодняшнего происшествия, L был почти уверен, что при желании сможет уговорить Ягами на секс. Конечно, с парнями, которые считают себя натуралами, мороки обычно больше, чем с самыми неприступными девчонками, но... Яростно надрачивая член, Рюдзаки в красках представлял себе Лайта: на спине, с раскинутыми широко в стороны ногами, на животе, бесстыдно задравшего крепкую задницу или — еще слаще — оседлавшего его и медленно опускающегося на член, при этом лаская себя... — Вы-е-бать!.. — выдохнул L сквозь стиснутые зубы, чувствуя, что оргазм уже близко. — Выебать тебя... надо... Лайто-кун... Еще несколько движений — и он кончил, негромко застонав. Обычно L не было свойственно даже в такие моменты вести себя шумно, но Лайт весьма сильно возбуждал его — красивый, упрямый, слишком близкий, но едва ли слишком доступный. Интересно, сколько усилий придется приложить к тому, чтобы он согласился? В отличие от Лайта, Рюдзаки не собирался валяться до утра в испачканных спермой штанах. Вытерев руку, он отправил СМС Ватари с просьбой принести чистые штаны. Получив ответ, он вновь уткнулся Лайту в затылок и, в ожидании своего помощника, позволил себе задремать. L всегда спал чутко. * * * Впервые Лайт в полной мере постиг суть выражения "И хочется, и колется". Да, его тянуло поставить эксперимент, попробовать то, чего ранее не пробовал, тем более, что вреда для здоровья это, в отличие от, например, наркотиков или алкоголя, не несло — если, конечно, у Рюдзаки не было никаких венерических заболеваний. Но о них можно было спросить, к тому же презервативы существенно снижали риск. Останавливали Лайта мысли о том, что случится, если кто-то узнает. Отец будет, очень мягко говоря, не рад, Миса закатит истерику, остальные просто станут смотреть с осуждением... ну, Моги — вряд ли, запасы пофигизма у этого пуленепробиваемого шкафа, кажется, неисчерпаемы. А Мацуда, если и не станет осуждать, то точно будет нести какую-нибудь ерунду и глупо хихикать при виде Лайта и Рюдзаки. Вот насчет Айзавы сомневаться не приходилось. Как ни странно, но меньше всего Лайт задумывался над тем, что будет, если выяснится, что Рюдзаки завзятый натурал. "В таком случае он, наверное, возмутится и устроит драку. И, может быть, даже отстегнет наручники, если решит, что я представляю опасность для его тощей задницы, и заставит Ватари наблюдать за мной двадцать четыре часа в сутки. Рюдзаки будет целиком и полностью прав, если сочтет, что в этом смысле я на Ватари в жизни не посмотрю". Еще в ту ночь, когда Лайт позволил себе, мастурбируя, тереться задом о член Рюдзаки, он решил предложить L переспать, но вот уже неделю не мог набраться смелости даже для того, чтобы просто завести разговор на тему гомосексуальных отношений вообще. Лайт всегда дорожил своей репутацией, а предсказать реакцию L на подобный разговор он не мог. Если тот, при всех его странностях и презрении к нормам поведения и, местами, нормам общественной морали, все-таки окажется натуралом, то может отреагировать весьма болезненно. Но порой Лайт начинал сомневаться, что в ту ночь L спал. Как иначе объяснить то, что именно после его маленькой шалости Рюдзаки начал чаще к нему прикасаться просто так, без видимой причины. При желании все прикосновения можно было счесть случайными или же дружеской помощью, как вчера. Лайт пожаловался, что металлический браслет, кажется, скоро сотрет ему кожу до крови, и Рюдзаки попросил Ватари принести какую-нибудь заживляющую мазь. А потом сам наносил ее на запястье Лайта. "Тебе будет не слишком удобно делать это одной рукой", — заметил он, а Лайт сделал вид, что поверил, хотя, конечно, прекрасно справился бы сам. От прикосновений L его теперь почти каждый раз пробирала дрожь, но — чего греха таить? — приятная. В конце концов Лайт решил, что, во-первых, хватит уже жевать сопли, во-вторых, поздний вечер и совместный прием душа как нельзя лучше подходят для того, чтобы начать разговор на интересующую тему. Пока он уговаривал себя, что "сейчас или никогда", Рюдзаки предложил: — Лайт-кун, тебе спину потереть? — Давай. Спасибо, — Лайт развернулся лицом к стене, опустив ладони на влажный кафель, и, как можно небрежнее, спросил: — Рюдзаки, скажи, а как ты относишься к гомосексуальным отношениям? — А почему это тебя так волнует, Лайт-кун? — полюбопытствовал L, несильно проводя мочалкой по его спине. — Просто подумал, может, Миса не зря называла тебя извращенцем? Женщины могут быть весьма наблюдательны, когда дело касается подобных вещей. — И ты не боишься поворачиваться ко мне спиной? — кажется, L этот разговор изрядно веселил. — Вдруг сейчас ты узнаешь, что я гей, и ты как раз в моем вкусе? — Думаю, ты все же не станешь делать что-либо, что будет мне неприятно, — невозмутимо отозвался Лайт, слегка прогибаясь в спине — Рюдзаки довольно сильно тер мочалкой его поясницу. — Если, конечно, ты не жаждешь иметь проблемы с моим отцом. L недовольно фыркнул, пробормотав что-то неразборчивое — озвученная Лайтом перспектива ему явно не нравилась. Потом он все же соизволил ответить на заданный вопрос: — Я бисексуален, Лайт-кун. И я считаю, что все люди по своей природе бисексуальны, просто многие отрицают это, чтобы избежать общественного осуждения. И, конечно, большинство людей все-таки испытывает больше влечения к какому-то одному полу, но это не значит, что они в принципе не могут испытывать влечение к другому полу. — Вот как... — задумчиво протянул Лайт. — А тебе, — тонкий палец коснулся его шеи и заскользил вниз вдоль позвоночника, — никогда не хотелось попробовать? Лайт повернул голову, взглянув на Рюдзаки через плечо. — Ты предлагаешь или просто так интересуешься? Палец скользнул еще ниже, легонько поглаживая начало ложбинки между ягодиц. — Да, Лайт-кун. Только учти, что активная роль тебе вряд ли достанется. Я пробовал быть и активом, и пассивом, но снизу мне не слишком нравится. — Веришь, нет ли, но меня это полностью устраивает. В конце концов, если я займусь анальным сексом с девушкой, не думаю, что ощущения будут разительно отличаться. Только не начинай прямо здесь, — предостерег Лайт, почувствовав, что палец Рюдзаки уже осторожно пробирается между его ягодиц. — На кровати будет проще и удобнее, тем более что это мой первый подобный опыт. "Если честно, то вообще первый, но тебе об этом знать не обязательно". Закончив мыться и вытеревшись насухо, они отправились в спальню. Краем глаза Лайт отметил, что L захватил с собой флакон с бальзамом для волос. Бальзам был достаточно скользким и, как Лайт уже имел возможность убедиться, не вызывал раздражения, даже попадая в глаза, так что вполне годился на роль смазки. Поставив флакон на тумбочку, Рюдзаки уселся на кровать и притянул Лайта к себе, кладя руку ему на затылок. — Не передумал? — почти деловито уточнил он, едва не касаясь губами рта Лайта, и тот неожиданно для себя вздрогнул, ощутив теплое дыхание на своей коже. — Да, я помню, что ты затеял этот разговор, но на твоем лице сомнения читаются слишком явно. Или тебе просто не нравится целоваться, вот ты и напрягся? — Я действительно не особенно понимаю смысл этого обычая, — ответил Лайт, слегка отстраняясь. — Кажется, он годится только на то, чтобы затыкать рот болтливым девчонкам. Но если ты можешь показать мне что-то принципиально новое, милости прошу. — Сам болтаешь хуже любой девчонки! — фыркнул Рюдзаки. — Так что... Не договорив, он прижался к губам Лайта. Оказалось, показать нечто новое L вполне мог — не в плане техники, но в плане ощущений, даримых сухими, чуть обветренными губами, ничуть не сладкими и не липкими, хотя Лайт подсознательно по-глупому ожидал чего-то подобного. Они были жесткими, требовательными, Лайту приходилось бороться с Рюдзаки за право вести, и это заводило. L чуть покусывал губы Лайта, причиняя легкую боль, но это только добавляло происходящему остроты. Увлекшись анализом собственных ощущений, Лайт даже не заметил, как сдался, позволив языку Рюдзаки хозяйничать у себя во рту. Но это была приятная капитуляция. А еще Лайт наконец-то нашел ответ на вопрос, занимавший его довольно давно — почему люди часто целуются с закрытыми глазами? Все оказалось предельно просто — так можно было не отвлекаться на зрение, сосредоточившись только на тактильном аспекте происходящего: соприкосновение губ и языков, уверенная рука, чувственно погладившая живот, отчего мышцы пресса слегка напряглись, прохлада свежих простыней под спиной и тяжесть чужого тела... стоп! Когда это L успел уложить его на обе лопатки? — Быстро ты... — пробормотал Лайт, чуть отвернув голову в сторону. — А чего тянуть-то? — с легким недоумением пожал плечами L. — Тем более что у тебя уже стоит. Действительно, зачем тянуть, если так заводили скользящие по телу руки, губы, ласкающие то один, то другой сосок, зубы, то и дело прикусывающие кожу? Если тело откровенно и бесстыдно просило об удовлетворении желания, тяжелым жарким комом собравшемся в паху? И только в уголке сознания скреблось мышкой ощущение неправильности, потому что чувства, приходившего во снах, чувства, от которого хотелось лужицей растекаться по постели и сдаваться безоговорочно на милость чужих рук и губ, сейчас не было. Да, сладко, да, горячо, да, хотелось больше и жарче, но — не так... "Что за дурью я маюсь, а?.." — Ягами, ты какую позу предпочтешь? Обращение по фамилии почему-то подействовало на Лайта подобно пощечине. Казалось, L нарочно акцентировал внимание на том, что между ними не может быть ничего, кроме физического влечения — абсолютно ничего, даже простой дружеской привязанности. "Ты почти все время называешь меня по имени, почему, черт дери, именно сейчас надо обращаться так холодно — специально для того, чтобы показать, насколько мало для тебя значит тот факт, что ты вот-вот отымеешь меня в зад?" — Ну так что? — На животе, — буркнул Лайт, переворачиваясь. Сейчас его решение было продиктовано не столько желанием повторить позу из сна, сколько тем, что он не хотел видеть физиономию L. А если включить фантазию... Руки L стиснули ягодицы Лайта как-то настолько по-собственнически, что включившаяся было фантазия, мигом выключилась, успев перед этим напомнить Лайту, что она нисколько не богатая, а, наоборот, бедная и несчастная, и нечего ей тут делать. А он, тихо, но тоскливо вздохнув в подушку, не слишком уверенно попросил: — Рюдзаки... извини за дурацкий вопрос, но ты не мог бы вести себя немного по-другому? — И как же? — несколько озадачено протянули у него над головой. При желании Лайт даже мог бы с легкостью представить, как L таращит глаза и задумчиво жует палец. "Ну и что мне сказать? "Знаешь, мне постоянно снится один и тот же сон, в котором я занимаюсь сексом с неким мужчиной, — настолько возбуждающий, что, когда я просыпаюсь, рука сама в штаны тянется. Но самое приятное в этом сне — не эротическая часть, а то ощущение, что кто-то любит меня безо всяких условий и готов принять любым, и это ощущение я хочу повторить наяву куда больше, чем сам процесс перетраха". Нет, это будет звучать слишком по-девчоночьи, сопливо-сахарно. "Ты мог бы не вести себя, как тупая скотина, которую ничто, кроме физиологии не интересует?" Слишком грубо. И вообще, кажется, я избрал совсем не тот способ..." Прямо перед носом Лайта, прерывая его размышления, защелкнулся наручник на решетчатой спинке кровати. — А по виду и не скажешь, что ты — девушка, — протянул Рюдзаки. Лайту, может, и понравилось бы, что его голос в кои-то веки обрел эмоциональную окраску, если бы эмоцией, звучащей в нем, не была насмешка. — Ну, думай пока, чего тебе надо, надумаешь — завтра ночью повторим эксперимент, а сейчас я пойду подрочу. Конечно, можно было бы просто продолжить, но я действительно не хочу разбираться с твоим отцом, если ты слишком сильно на меня обидишься. И не забывай, что за тобой наблюдает Ватари, так что не советую делать что-либо подозрительное в мое отсутствие, — с этими словами L развернулся и ушел, впервые за долгое время оставив Лайта в одиночестве. Когда дверь, ведущая в ванную, захлопнулась, Лайт перевернулся на спину и уставился в потолок. Возбуждение еще не спало, и можно было подрочить, но мысль об этом ни капли энтузиазма не вызывала. Сейчас ему хотелось только одного — сделать что угодно, лишь бы не чувствовать себя таким идиотом. Хоть застрелиться. "Но, — подумал Лайт, устало прикрывая глаза, — это было бы совершенно неконструктивное решение". * * * На следующий день Лайт пребывал не в лучшем расположении духа, но L, как ему показалось, находился в еще худшем. "Неужели он так злится из-за неудавшегося секса?" — недоумевал Лайт. Ему неоткуда было знать, что после мастурбации в душевой у Рюдзаки состоялась довольно долгая и не во всем приятная переписка по скайпу с Ватари. Пожилой англичанин являлся человеком, которому L действительно доверял — во всех смыслах этого слова. Сам он был очень привязан к своему неординарному воспитаннику, возможно, даже относился к нему, как к сыну, хотя всегда был сдержан в проявлении чувств. Накануне, когда L и Лайт чуть не занялись сексом, Ватари отвернулся от камер далеко не сразу. Наблюдал краем глаза и уже почти собрался отключить камеру, но увидел ту размолвку между парнями и задумчиво покачал головой. И, как только вернувшийся из душа L включил ноутбук, намереваясь поработать, написал ему: "Тебе не следовало насмехаться над Ягами-куном". "А что я должен был делать, когда он так себя вел? Цветов ему подарить и свечи зажечь?" "Высокоразвитые личности никогда не довольствуются только низшими инстинктами. Да, Ягами-куну, как и тебе, не свойственно ярко проявлять эмоции, но, согласись, это не повод вести себя так, словно тебе плевать на все, кроме физиологических реакций, и ты доставляешь ему удовольствие только потому, что у добровольных партнеров так принято". "Может, мне ему еще и в любви признаться надо было?" "Лгать тоже было бы совершенно ни к чему. Но проявить немного тепла по отношению к партнеру совершенно необходимо, даже если это связь на одну ночь. Ни одному человеку без отклонений в психике не понравится, если его используют, как вещь. Наверняка Ягами-кун прекрасно понял, что тебе плевать, с кем заниматься сексом — с ним или с кем угодно другим". "Я в курсе, что люди любят ощущать свою значительность и уникальность". "Прекрати язвить. И, если тебе настолько все равно, с кем удовлетворять свои сексуальные потребности, лучше воспользуйся чем-нибудь из того богатого ассортимента, который предлагают современные сексшопы. Это будет даже этичнее в каком-то смысле. Я уж не говорю о том, что подобная связь с главным подозреваемым в расследуемом деле едва ли является допустимой". "Мне не все равно с кем — я хочу трахнуть именно Ягами Лайта. И я полностью осознаю возможные негативные последствия, но уверен, что сумею их избежать". "Рад слышать. И следи за языком, пожалуйста. А еще будь так добр извиниться перед Ягами-куном за свое поведение". "Ты действительно думаешь, что ему будут нужны мои неискренние извинения? И, пожалуйста, давай закончим разговор, и я займусь работой". Отправив это сообщение, L отключил скайп. Но работа у него так и не задалась — была причина для других размышлений. Причина, о которой он Ватари так и не сказал. Лайт, как уже было сказано, ничего об этом не знал. Его больше интересовали причины собственного поведения и собственных реакций. Почему вдруг оказалось настолько важным отношение партнера к себе, и так покоробило равнодушие? Лайт всегда придавал очень мало значения эмоциям и, более того, считал их помехой в серьезных делах, слабостью человечества и уделом недостаточно развитых, зависимых личностей. И ему уже доводилось видеть в жизни примеры, когда слишком сильные эмоции играли против людей, их испытывавших. Лайт довольно рано пришел к таким выводам и с тех пор тщательно подавлял собственные чувства. Вот только как воду в стакане не уминай, а меньше ее от этого все равно не станет. В детстве Лайт был очень живым ребенком, не стеснявшимся смеяться в голос, когда весело, и плакать, когда плохо и больно. Но это было давно, года в три или четыре. Но именно тогда начала брать свое природная наблюдательность, и Лайт, тогда еще неосознанно, принялся учиться скрывать свои эмоции. Впрочем, он мог бы быть и другим, если бы не пара неприятных историй из времен младшей школы, когда против него сыграли еще не ушедшая до конца детская искренность и детские же представления о том, что друзьям во всем можно доверять. Эти истории Лайт до сих пор очень не любил вспоминать, и с того времени он никого не считал друзьями — неважно, как называл при этом — только приятелями. Тогда же начала появляться столь тщательно созданная им ледяная броня, за которую Лайт не пускал никогда и никого, даже семью. Но чувства, нет-нет, а напоминали о себе: ровным теплом в груди в ответ на объятия матери, неожиданно искренней улыбкой, когда сестренка висла у него на шее. Они же кололи сердце беспокойством за попавшего в больницу отца. "Я столько времени учился не чувствовать, но может ли быть так, что моя эмоциональная составляющая просто отодвинулась куда-то в подсознание, а сейчас по каким-то причинам решила проявить себя? Но почему. Ведь меня всегда устраивало мое одиночество... Может, мне хочется, чтобы кто-то был готов принимать и любить меня любым, даже не таким блистательным Лайтом Ягами, которого сейчас все знают? Люби меня — грешника, люби меня — дьявола, люби меня — до безумия. Где я слышал эту фразу? Ладно, не в этом суть, а в том, что за подобного рода чувствами мне далеко ходить не надо — Миса с ума по мне сходит. Вот только я в отношении ее ни капли энтузиазма не испытываю, разве что чувствую некоторую ответственность за привязанность Мисы ко мне, и это, признаться, тяготит. Спрашивается, что меня в ней не устраивает? Может, дело в том, что Миса, как и большинство, любит, если вдуматься, все того же Идеального Лайта? Или в том, что она слабее меня, и это я априори должен ей подставлять плечо, какие бы финты не выкидывала жизнь? А тот сон, который донимает меня слишком часто, намекает на подсознательное желание найти партнера, с которым я сам смогу не просто расслабиться в привычном значении этого слова, а даже позволить себе проявить слабость и знать, что это не будет использовано против меня. Кого-то, кому я смогу... доверять? И при этом — равного мне. А равного мне человека, с которым мне действительно интересно, с которым я чувствую некую общность, я пока знаю только одного — L, Рюдзаки, Рюуга, и сколько там еще у тебя имен? А доверять L настолько, с учетом того, что он меня подозревает, попросту смешно. Сам он тоже никому не доверяет, кроме, может быть, Ватари, да и тут я не уверен. Я явно выбрал не того человека. И не тот способ, что уж там. И что мне, спрашивается, теперь делать с этими выводами?.." * * * Он снова видел этот сон, который сегодня был особенно ярким и красочным. Партнер наклонился, почти ложась грудью на спину Лайта, и теплое дыхание шевельнуло мягкие волоски на затылке. Голос, показавшийся смутно знакомым, мягко шепнул: — Лайт-кун... — Ммм... — невнятно отозвался Лайт. К чему что-то говорить во сне, в котором и так все идет единственно верным путем? — Ты хочешь этого? — его партнер невесомо коснулся губами плеча, одновременно и лаская и словно уточняя, чего именно — этого. Лайт пробормотал что-то одобрительное, но по краю сознания скользнуло удивление — ведь раньше в этом сне его никогда ни о чем не спрашивали... Легкие, чуть прохладные ладони легли на спину, пустились вниз массирующими движениями и замерли, не коснувшись ягодиц. Лайт вздохнул разочаровано. А губы его любовника уже повторяли тот маршрут, что прежде прошли руки, зубы иногда слегка прикусывали кожу, но это не приносило ничего, кроме удовольствия. Сильные пальцы сжали его ягодицы, раздвинули в стороны, и между ними скользнул влажный язык. Лайт ахнул, ощутив прикосновение языка к анусу. Это возбуждало, но одновременно и весьма смущало, ведь раньше Лайту не снилось подобное. "Почему я так уверен, что сейчас вижу сон, если раньше во сне все казалось настолько реальным, что до самого пробуждения сомнений не возникало?" Но ни малейшего желания думать об этом не было, хотелось просто наслаждаться тем, как ловкий язык дразнит его анус, то и дело проникая внутрь, а руки сладко мнут ягодицы. Лежать на животе уже стало не слишком комфортно, Лайт невнятно захныкал, ерзая на простынях, выгибаясь, крепче прижимаясь задом к лицу любовника. Тот, поняв его состояние, оторвался от своего занятия и, заставив Лайта приподняться, подложил ему под бедра подушку. Потом одну руку его партнер просунул Лайту под живот, принимаясь поглаживать член, а другой несколько раз шлепнул по ягодицам, что вызвало у Лайта негромкий стон — и отнюдь не от возмущения. Это было восхитительно, но Лайту хотелось большего, и когда его, возбужденного и изнывающего, вдруг оставили в покое, Лайт замер в предвкушении. Ожидание было недолгим — уже через несколько мгновений он ощутил, как между ягодиц скользнули влажные от смазки пальцы, и слегка выгнулся им навстречу. Небольшой дискомфорт — как, откуда, если это сон? — вспышки удовольствия и осознание, что этого ему мало. Лайт постанывал, извивался на простынях, всем своим существом прося: "Бери! Я хочу, ты же видишь. Я готов, я сейчас... с ума сойду..." Во сне не было ни сомнений, ни запретов. Пальцы исчезли, и спустя пару мгновений скользкая от смазки головка члена коснулась входа. Любовник надавил сильнее — и Лайт, вскрикнув, вскинул голову, вырываемый из сладостной дремы самой что ни на есть настоящей, показавшейся такой сильной от неожиданности, болью. Остатки сна, как ливнем, смыло осознанием, что и сладкая истома в теле, и руки, сжавшие его плечи, и боль в растянутом анусе — все это сейчас настоящее. А его любовник... — Чшш, расслабься, Лайт-кун, — голос Рюдзаки над ухом прозвучал как-то неуверенно. И неудивительно, ведь он совсем не привык говорить с подобными успокаивающими интонациями. — Рюдзаки, — выдохнул Лайт, — зачем так?.. — А не будешь, — L куснул его за плечо, — так соблазнительно стонать во сне... — Эй, это я не специально! — ...и тереться об меня, когда дрочишь. — Черт! А Рюдзаки, решив, что Лайт уже привык к ощущению члена в заднице и достаточно расслабился, осторожно двинул бедрами, входя глубже. У Лайта дыхание перехватило, когда член надавил на простату — так сладко-сладко... — Еще! Рюдзаки подался назад — и тут же вновь прильнул к Лайту, погружаясь в него до основания. Тот ахнул, ощутив, как член снова скользнул по простате, и выгнул спину. — Не останавливайся... Как будто L собирался! Он приподнялся на руках и принялся двигаться, чем дальше, тем быстрее и жестче вбиваясь в Лайта, наслаждаясь тем, как горячо и тесно было внутри него, и как он выгибался, с блаженными стонами подаваясь навстречу. А Лайт, потерявшись в удовольствии, так несдержанно и ненаигранно стонал под L, забыв всякий стыд, и был готов душу продать, лишь бы тот не останавливался и не сбавлял темп. Обхватив свой член пальцами, он принялся поддрачивать, судорожно, не в такт, но и так сойдет, а вот если бы L остановился или просто сбавил темп... Оргазм накатил внезапно и неудержимо, словно цунами, такой сильный, каких у Лайта еще никогда не было. Он пытался сдержаться, продлить удовольствие, но не смог и, вскрикнув, излился, обмякая и чувствуя, как L еще жестче всадил в него свой член — раз, другой... а потом замер с приглушенным стоном и мгновение спустя упал ему на спину, прижимаясь к плечу щекой. Примерно минуту Лайт приходил в себя, потом, кое-как найдя силы хотя бы на слова, начал: — Рюдзаки... — М?.. — Во-первых, вытащи. — Лайт-кун, — L совершенно не торопился выполнять его просьбу, — у меня давно не было такого бурного секса. Ты очень чутко реагируешь, и это заводит. Я еще не отошел. — Я тоже. И все-таки вытащи. После оргазма чувствовать посторонний предмет в заднице уже ни капли не приятно. — Знаю, — L все-таки приподнялся, осторожно вытащил свой уже обмякший член из Лайтовой задницы и улегся рядом. Лайт недовольно подумал, что об этом он не просил — все-таки L не такой уж тяжелый, а так спине стало холодно — но говорить ничего не стал. А L меж тем продолжал: — Но это еще не худший вариант. Хуже, когда лежишь связанный, и тебе в задницу долбятся еще минут пять после того, как ты кончишь. С тех пор я сильно не люблю пассивную роль, а на предложение меня связать сразу отвечаю кулаком в лицо. Ну, если только предложение исходит не от девушки, у которой совершенно точно нет страпона. А что там у тебя во-вторых? — Ничего особенного. — Лайт-кун... — Просто подумал, какой смысл был в прошлый раз дурью маяться, если все равно ты добрался до моей задницы? — Напомни мне спросить потом, зачем тебе вообще понадобилось маяться дурью, а сейчас я слишком хочу спать, — судя по тону, L этим обстоятельством был явно недоволен. — Но все равно ты сволочь, — пробормотал Лайт, прикрывая глаза. Пусть L и хотел спать, но Лайт все-таки уснул раньше и не услышал, как он негромко произнес: — Может, не такая уж я сволочь, Лайт-кун? Может, я просто не хочу привязаться к тому, кто, вполне вероятно, меня убьет? * * * — Скажи, Рюдзаки, зачем ты все-таки со мной спишь? Только голая физиология, и ничего больше, да? В ответ на свой вопрос Лайт получил темный нечитаемый взгляд. И, когда он думал, что Рюдзаки так и промолчит, тот явно нехотя произнес: — Не спрашивай, Лайт-кун. Не спрашивай — и не услышишь лжи. Лайт прикусил губу. Это не было ответом, но зато являлось отличной пищей для размышлений. О чем Рюдзаки мог бы солгать? Что ему все-таки наплевать на все, кроме физического удовлетворения — или же о том, что он испытывал к Лайту некое чувство привязанности и боялся, что оно могло стать его слабостью? — Ну а ты, Лайт-кун? — прохладные пальцы зарылись в волосы на затылке и мягко потянули, заставив откинуть голову назад. — Ты-то зачем, если думаешь, что я просто пользуюсь твоим телом? Лайт усмехнулся, на миг опуская ресницы, потом снова взглянул прямо в глаза Рюдзаки, ответив ему его же словами: — Не спрашивай — и не услышишь лжи. К чему было заводить этот разговор, если они все равно не были честны друг с другом: на словах — не были, но их тела не желали лгать. Вот только Лайт никогда не интересовался, отчего иногда Рюдзаки мог буквально вбивать его в матрас — а уже на следующую ночь касаться так, словно он был невероятно хрупкой драгоценностью. А Рюдзаки не спрашивал, почему в одну ночь Лайт мог демонстрировать, что хочет только получать удовольствие и не собирается возиться, пытаясь в ответ доставить его партнеру, а в другую — отдаваться самозабвенно, наплевав на свой дискомфорт, если таковой был, и ставя во главу угла наслаждение Рюдзаки. Да, их тела говорили слишком много и слишком по-разному, чтобы можно было быть уверенным в чем-то одном. — Завтра арест Хигучи, так что отдохни как следует, Лайт-кун. Не думаю, что эта операция потребует от тебя много сил, но все же, — Рюдзаки скользнул под одеяло. — Завтра, — словно эхо, повторил за ним Лайт, устраиваясь рядом. — А что будет потом, когда мы его поймаем? — Не знаю. Но я уверен, что Хигучи не является первым Кирой, а значит, расследование завтра не закончится. Он просто получил от Киры некую силу, позволяющую убивать людей, и вряд ли осознает, что является просто пешкой в игре настоящего Киры. Он... — Хватит уже, Рюдзаки, — Лайт надул губы, как капризный ребенок. — Ты об этом весь день говоришь. Может, стоит сменить пластинку? — И что же ты предлагаешь? — поинтересовался L. Лайт закинул ногу на его бедра и потянулся к приоткрытым губам... * * * Это было неожиданно больно — вспоминать, осознавать и выбирать. Можно было, как и прежде, идти к своей цели, сметая все препятствия на пути, ведь Тетрадь Смерти была так близко, лежала на тумбочке, маня еще не исписанными листами, но... как прежде у Лайта уже не получалось. "Скажи, Рюдзаки, зачем ты вчера так трогательно уснул в моих объятиях, а я полночи, как дурак, не мог сомкнуть глаз, перебирая твои растрепанные патлы? Зачем, пока никто не видел, обнимал меня за плечи? Зачем, наплевав на то, что нас могут увидеть, вколачивал меня в стенку коридора так яростно, словно отсчет шел уже на секунды и — пропадай весь мир! — успеть бы кончить до апокалипсиса? И смотрел при этом таким безумным взглядом... И зачем, великие силы, ну зачем вот так пялиться на меня, когда ты думаешь, что я сплю? Рюдзаки, умоляю тебя, будь хоть немного милосерднее — сделай что-нибудь, что заставит меня тебя ненавидеть..." А Рюдзаки все понимал, все знал прекрасно — бездоказательно, на интуитивном уровне, но и этого хватало за глаза. В последние дни он целовал Лайта, словно жаждущий путник, который припадает к источнику, боясь, что тот вот-вот пересохнет. И Лайт отвечал — горячо, отчаянно, стремясь хоть на пару мгновений забыть, кто они, и что стоит между ними. И даже удавалось. А как только вспоминал, выть хотелось. Боль, боль, боль... острая, белая. Сердце зашлось так, словно сам себя в Тетрадь записал, и вот-вот канут в Лету последние секунды. А всего-то Рюдзаки провел кончиками пальцев по его лицу — нежно-нежно. Агония. "Пожалуйста..." Где-то рядом стояла Рэм — наблюдая, запоминая, ожидая. * * * — Зачем ты позвал меня сюда, Рюдзаки? — Колокола... они звонят сегодня особенно громко. — Колокола? — Да. Наверное, в храме. Интересно, там свадьба или... — Что за чушь ты несешь, Рюдзаки?! — Ты прав, я слишком часто говорю всякие глупости. Если меня все время слушать, с ума сойти можно... А ты, Лайт-кун? — Что? — Ты хоть раз был по-настоящему честен? — Едва ли, Рюдзаки. Но у меня еще есть время это исправить. — Вот как? — Я — Кира. * * * Умница Рэм подстерегла его по пути на крышу, в том коридоре, где почти никогда никто не ходил, и потому камер не было. — Куда ты идешь, Ягами? — Рюдзаки позвал меня, чтобы поговорить. — Сперва поговори со мной. — О чем же? Рэм заговорила без предисловий. — Я еще тогда знала, что ты не любишь Мису, но теперь вижу, что она точно не будет с тобой счастлива. Я могу убедить ее бросить тебя, если пообещаешь, что выведешь ее из-под удара. — Зачем это тебе, Рэм? — Но у меня есть еще одно условие, — продолжала шинигами, проигнорировав вопрос. — Сознайся. Хоть раз скажи правду единственному человеку, который тебе действительно небезразличен. — И как ты думаешь, — насмешливо поинтересовался Лайт, — долго я после этого проживу? — Возможно, достаточно долго, если L решит, что такие мозги слишком расточительно пускать в расход. Или у него могут быть какие-то другие причины, — Рэм усмехнулась. — Не думай, что я настолько плохо разбираюсь в людях. И в любом случае, это дольше, чем если ты предпочтешь промолчать — потому что тогда тебя убью я. — Вот как? — Мне надоели твои игры, Ягами. Твоя ложь, твое лицемерие... Если сознаешься, значит, еще не совсем безнадежен. Сроку тебе — до конца дня, а я пошла говорить с Мисой. Лайт кивнул и продолжил свой путь. А когда она уже не могла его слышать, тихо, но от души произнес: — Спасибо, Рэм. Эпилог Он лежал на животе, прижавшись щекой к подушке, ерзая то и дело, будучи не в силах оставаться неподвижным, когда уверенные руки ласкали его спину, безошибочно находя самые чувствительные точки. Мгновение — и Лайт, ощутив, как горячие ладони спустились на ягодицы, принимаясь сжимать и массировать их, издал чуть слышный стон, выгнулся, прося: — Пожалуйста! Ну же, Рюдзаки!.. — Что, так не терпится? — промурлыкал Рюдзаки. Его голос в такие моменты становился глубоким, бархатным, чуть вибрирующим. Лайт от этого едва ли не растекался лужицей по постели. Иногда ему казалось, что Рюдзаки только при помощи голоса способен заставить его кончить, но это предположение Лайт ни разу не проверял. Почувствовав, как головка надавила на анус, прошла внутрь, Лайт подался назад, рывком насаживаясь до конца — за что и получил весьма болезненный шлепок по бедру. — Терпение — добродетель, Лайт-кун, — строго заметил L. У лохматого паршивца даже голос не сбивался! Он лег на Лайта, придавив к кровати, и принялся тщательно, можно даже сказать, вдумчиво изучать губами его ухо, начиная при этом слегка двигать бедрами — едва-едва, совершенно недостаточно. Лайт, не вынеся такого издевательства, аж взвыл: — Рюдзаки! Пять лет... у них ушло пять лет, чтобы пережить дело Киры, оставившее глубокий след в душе каждого, научиться понимать друг друга и, самое главное, доверять. Ссоры, даже драки, неохотные компромиссы, сдобренные руганью сквозь стиснутые зубы, воспоминания, не дававшие спать по ночам, мысли о том, а точно ли стоило поступать именно так — все это было. Равно как и совместные расследования, победная улыбка после очередного успешно завершенного дела, одинаковая у обоих, тепло ладони, лежащей на плече, и другое тепло — хрупкое, трепетное, непривычное — в сердце. И Лайт, наверное, не заметил бы, когда перестал сомневаться в правильности своего решения, если бы недавно Рюдзаки не сказал, что все эти годы у него в сейфе, оказывается, хранилась Тетрадь — не та, что при аресте забрали у Хигучи, другая, откопанная Мисой и отданная Рюдзаки, который потребовал ее, прежде чем согласился отпустить девушку. А Лайт, узнав, почти без удивления понял, что ему все равно, и что он не хочет браться за старое — не сейчас, когда он ощущает себя куда более живым и счастливым. Эгоистично, да — ну и что? — Еще, Рюдзаки, еще! Удовольствие, такое яркое, до сих пор не приевшееся, заставляло терять контроль над собой, изгибаться, бесстыдно умоляя... почти кричать, когда оно достигло своего пика, и безвольно падать на простыни, отстранено ощущая, как возвращался на место отодвинувшийся было куда-то далеко мир, и как сбитое, медленно выравнивающееся дыхание Рюдзаки щекотало кожу. L неохотно слез с Лайта, ложась рядом, а тот тут же придвинулся ближе, утыкаясь носом куда-то в шею и вдыхая запах, успевший за эти годы стать родным. Надо бы сменить простыни и сходить в душ, но обоим слишком не хотелось шевелиться — а завтра будут привычно и беззлобно бурчать, что опять поленились освежиться после секса. Но это — не сейчас, это только завтра. А сейчас... "И к черту мир, пусть пропадет — лишь мы б остались друг у друга", — подумал Лайт, прикрыв глаза, наслаждаясь теплом тела Рюдзаки и ощущением неоспоримой правильности происходящего.