venganza de sangre

«Обычно я стреляю лучше…» Мысль – назойливая мошка, жужжание которой с пороховым хлопком растворяется в вечернем пандорском сумраке. Мордекай видел этот сон достаточное количество раз, чтобы с уверенностью отличать его от реальности. Там, в реальности был душный, воняющий полдень, в перекрестии прицела мелькали перья, а на кону была чужая жизнь. В этот раз выйдет иначе. Оптика бликует в последних лучах ядовитого солнца, но Мордекай жмет на спусковой крючок раньше, чем кто-либо мог бы среагировать. Здесь, во сне, хочется плевать на предосторожности, но он заставляет себя действовать аккуратнее. Выстрел правильный, как по учебнику, со всеми поправками на ветер, на местность, на положение звезд на небе и на настроение нелепых пандорских богов, с которыми порой можно пересечься за бокалом вискиподобного пойла в захолустных барах. «Бум! Но все же обычно я попадаю с первого раза.» Мордекаю нет нужды смотреть в прицел, чтобы проверить, как с грацией мешка, набитого дерьмом, грузно оседает на землю тело. Грязь марает нарочито небрежный костюм, песок забивает налакированную прическу, и только в таком виде это тело, наконец, начинает гармонировать с полным говна и мусора пейзажем, с самобытной пандорской красотой. «Вам нравится вечерами глядеть на каннибализм и испражнения? Лучшие курорты Пандоры – прикончим вас на две звезды.» У Мордекая необъяснимо хорошее настроение. Нет, не так. У Мордекая _объяснимо_ хорошее настроение. Им движет что-то низменное, животное, инстинктивное, никакой «вселенской справедливости», это холодная ярость, злорадное мстительное торжество. Если тебя ударили по правой щеке, выбей им зубы по одному. Улыбайся, пока они шамкают кровоточащими деснами под дулом пистолета. Тело все так же лежит в грязи, штаниной пачкаясь в скажьей кучке. Подходящее положение для куска дерьма, но Мордекай подхватывает его за волосы и протаскивает пару метров, прежде чем уронить затылком о раздолбанный асфальт, чтобы перехватить за ноги поудобнее. Звериной дозы транквилизатора хватает – стукаясь о каждую кочку, голова лишь безвольно мотается без сознания. Сон не требует логики. Локации перетекают одна в другую, и никогда не заметить, где именно на пыльной дороге вырастают стены штаба Налетчиков. Мордекай над этим даже не задумывается. На полу посреди комнаты лежит тело, и этот факт приковывает сейчас все его внимание. Долгие секунды охотник молча разглядывает, впитывает в себя момент мстительной победы. Одно из креплений маски отстегнулось в дороге, и теперь шмат кожи просто свисает с этого куска дерьма, придавая ему еще более потрепанный вид. Мордекай смотрит на это с брезгливой жалостью. И расплывается в жестокой ухмылке. Вопроса «Как обездвижить уебка?» не возникает. Два патрона в револьвер, барабан закрывается с острым щелчком, и мгновение спустя колени гиперионца пулями прошивает насквозь. В момент выхода из ствола этот крохотный кусок металла развивает сверхзвуковую скорость. Ломает кость, рвет сухожилия… Оказывается, подобного достаточно, чтобы привести бессознательный кусок дерьма в чувство. Вопль тот издает нечеловеческий. Маска искажается яростью, болезненной злобной гримасой, Джек выплевывает из себя слова, которые Мордекай все равно не слушает. Кости рук крошатся с треском, пока охотник втаптывает их в пол, с упоением впечатывается сапогом в обмякшие, будто бы тряпочные конечности. Безоружный кусок дерьма мало что сейчас может ему противопоставить, и потому просто орет, раскидываясь ругательствами и проклятиями. – Мне все еще насрать, amigo, – почти дружелюбно усмехается Мордекай, удерживая ботинок на чужом горле. Внутри клокочет, бурлит, разрастаясь, искренняя несдерживаемая радость, и охотник взрывается смехом от вида обезображенного злостью лица. Нет никакой «справедливости». Нет никакого «прощения». Есть только месть. Холодное всепоглощающее пламя. У Мордекая припасено кое-что специально на этот случай. Две бочки «кое-чего» ждут своего часа в углу; никто не сможет сказать, будто он не готовился! Мордекай подтаскивает Джека к ним будто бережно, с искренней заботой, терпеливо игнорируя льющийся из того поток словесного дерьма. –…ЁБАННЫЙ БАНДИТ, А? ВСЕ, НА ЧТО ТЫ СПОСОБЕН? С ТОБОЙ Я НЕ БУДУ ЦЕРЕМОНИТЬСЯ КАК С ТВОЕЙ СРАНОЙ ПТИЦЕЙ, ДАВНО ПОРА БЫЛО ОЧИСТИТЬ ОТ ВАС… Терпеливо. Игнорируя. Игнорируя. Если схватить уебка за волосы и держать ебалом в бочке, пока собственная рука не начнет гореть, то, может быть, получится немного успокоиться. – Vаs а callarte? Мордекай делает вдох. Выдох. Вдох. Натягивает на себя счастливую улыбку и расслабленно выдыхает прежде чем сапогом попытаться вбить нос гиперионца в его гиперионскую искусственную рожу. Это приносит секундное облегчение. «Malparido будет умирать иначе, остынь», – тут же осаживает он себя, но все потуги Джека и без того теперь кажутся смешными и до нелепости отчаянными. Того давно стоило бы заткнуть. Прикидываться, будто эта мысль пришла к нему случайно, было бы глупо. Все продумано, просчитано и миллиарды раз представлено в самых мельчайших деталях. Можно даже не задумываться, как бы покрепче вбить воронку в пасть этому куску дерьма – сон сделает свои допущения, учтет долгие размышления; снова неясный, размытый переход, и голова Джека уже запрокинута, а Мордекай умудряется удерживать на весу полную двухсотлитровую бочку. Та, кажется, изрядно сдала в объемах, но на подобные мелочи легче вовсе не обращать внимания. Запах шлака сложно с чем-либо спутать. Он воняет чем-то серным, стухшим, влажным; Мордекая начинает выворачивать от одной лишь близости токсичной мути. Джеку, впрочем, сейчас хуже. Отработанная жижа льется тонкой струей, охотник не сразу попадает в горлышко воронки, и часть шлака разливается по маске. Из чего бы ту не лепили лучшие гиперионские хирурги, она навряд ли предназначалась для подобных экспериментов: в местах, где только что были мутные подтёки, материал идет волнами, коробится, трескается. Джек хрипит и давится. Ему приходится сглатывать ядовитую жижу инстинктивно, чтобы сделать очередной судорожный вдох, и болезненный глотательный спазм перемежается рвотным рефлексом. Изломанные ватные руки тянутся к лицу, гиперионец пытается вытащить, выплюнуть ржавую воронку, и Мордекай даже закрывает на это глаза, позволяя уебку короткую передышку. Он брезгливо отступает на шаг, пока Джек выблевывает на себя не меньше литра токсичной дряни, и, дождавшись, пока тот прекратит, вновь рывком за волосы запрокидывает ему голову, расплескивая по искусственному лицу новую порцию шлака. Ублюдок вырывается в отчаянном отвращении, но Мордекай держит так крепко, как возможно лишь во сне. Новые литры ядовитой мерзы стекают по обожженному пищеводу в желудок. Сложно прикинуть, сколько прошло времени. Джек сверлит его глазами, в которых ненависть полыхает наравне с непониманием (неверием? «МЕНЯ НЕ УБЬЕТ ПАНДОРСКАЯ ШВАЛЬ, Я ГЕРОЙ»-яростью?), но Мордекай выдерживает взгляд с достоинством. И отвечает встречным, диким, торжествующим в той же степени, что и ненавидящим. Вряд ли кусок дерьма может разглядеть все нюансы сквозь очки, но от этого взгляда Джек все равно кривится, словно от пощечины. Мордекай не дает тому времени соображать долго. Раздутый желудок, наверняка, предельно болезненно давит на другие органы. Шлак, кажется, плещется уже в самом горле уёбка, делая стоны булькающими, хриплыми. Охотник трясет правой рукой, примеряясь, будто разминая связки, и бьет в живот, не позволяя Джеку нагнуться, когда на того накатывает новый рвотный спазм. Токсичные отходы рвутся наружу, встают в горле, попадают в легкие, в нос, и гиперионец дерет кашлем сожженную гортань, давится собственной рвотой и недолгими отчаянными проклятиями. По обезображенной маске течет кровь и мутные инстинктивные слезы. Мордекай снова смеется. * * * Сон не несет в себе избавления. Когда охотник садится, щурясь, на постели, никаких бочек в комнате, само собой, не обнаруживается. Тут пахнет потом и забитым дерьмопроводом, на соседней койке сопит Брик, на улице снова стреляют, обычное ебанное утро обычного пандорского дня. Мордекай разглядывает собственные руки, туповато и безрезультатно ища на них следы химических шлаковых ожогов, он видел этот сон тысячу раз, он проделывал это тысячу раз, так зачем ему останавливаться в тысяча первый? Мордекай закрывает глаза и отчаянно пытается почувствовать, будто ему стало легче.