стеклянный город

      За окном — весна, там, где Гена сейчас — наверняка тепло, а может и нет. Слава, конечно, никогда не узнает, просто потому, что Гена ему не скажет, Гена упрямый козёл, а Славе непринципиально. Он только знает, у Гены там все хорошо. Это главное.       Слава может рассказать, только по очень большому секрету (никому-никому, ладно?), про стеклянный город.       В общем, был у него (он и сейчас есть, да только уже не его) друг, можно сказать, Гена. И жил Гена в огромном стеклянном городе. Там не было никого, кроме отвратительных чудовищ и потерянного среди них, Гены, а над городом зависал огромный стеклянный купол, такой, что не пробиться. Тук-тук.       Слава кое-как запихивает руки в карманы, опасно покачиваясь около Гены, и тому, спустя минут пять такого великолепия приходится держать Славу за плечи, чтобы тот не наебнулся на радостях от встречи. Он смеётся, рассказывая про стеклянный город, а Гена только хлопает глазами непонимающе: — Слав, ты чего, принял, да?       Слава мотает головой, Слава почти не пьяный и просит только об одном, пустить погреться. Не только в квартиру, а ещё и под стеклянный купол Гениного мирка, в котором тот живёт, кажется, всю жизнь, и только поэтому может быть таким спокойным всегда — он просто ничего не слышит никогда, после своих слов мгновенно проваливаясь обратно в подсознание. Чёртов сумасшедший.       И ему, может, плохо там, одиноко, Слава стучится в его стеклянный город, будто просит погреться (у тебя в квартире наверняка дубак, а тут будет в самый раз), но Гена не пускает, просто потому, что не видит и Слава как призрак прошлого (несчастного, мёртвого) долбится и долбится в его воздушный замок, а Гена не слышит. Зовёт, зовёт, да только не приходит никто.       Гена убирает свою дурацкую чёлку с глаз, кусает губу в задумчивости и кивает.       Они сидят на обшарпанной кухне с такими же чашками, Гена говорит, что если Слава не замолчит, то будет спать на полу — Слава не замолкает. Не может же Гена и вправду оставить его мёрзнуть на потертом паркете своей съемной хаты, Гена не… — Ну ты и сука, — цедит Слава потирая ушибленные о твёрдую поверхность лопатки и выливает Гене на коленки почти остывший чай, тот орёт что-то о пассивных гомосексуалистах, и они, как два идиота, носятся по маленькой квартирке, Слава падает на диван, пытаясь отдышаться, а ему в живот прилетает старый кроссовок (Славин) и все начинается по новой в обратном направлении.       А после этого ничего больше нет (и не будет).       Слава всё ещё прежний, готовый ко всему и ни к чему одновременно, все так же долбится в стеклянный городок, и ему по-прежнему не отвечают, только теперь, кажется, вместо стекла — чистый бетон, и Слава в кровь сбивает костяшки, локти, колени и даже голову, просто хоть один гребанный раз послушай меня, Гена!       А Гена и не видит нихуя в своём стеклянном мирке, вот дебил. Слава давно заметил, что Гена не здесь никогда, даже когда можно коснуться его рукой, он все равно не здесь, а где-то там, под своим ебучим куполом с выдуманным городом (он даже там — чужой).       Слава сколько бы не пытался докричаться, получается орать только около, и не сыпется стеклянная крыша, да что там какой-то Слава (для себя он самый лучший, конечно, а вот для Гены — ничего), если до Гены не могут докричаться его лучшие друзья, никто, в прочем не может. Гена не обижается на панчи, на оскорбления и прочее, потому что просто не слышит этого. Слава отбивает себе руки и ноги, бьётся головой, но Гена все ещё там, смотрит, как на призрака и даже не подходит. Сука.       «Так и живём, в ебучем фэнтези», — думает Слава, закуривая, глядя на их переписку, иногда он заходит в самое начало и там только пушистые облака мечтаний Гены, он рассказывает про город, который построит, и, Гена честно — ебанутый.       Гене и не надо слышать, ему одному хорошо, только глаза у него, как у брошенного котёнка, и Славе хочется пожалеть, пригреть, как Коху когда-то, только Кохе это надо, а вот Гене — вряд ли.       Славу, может, никто не слушает, потому что Гена никому толком не нужен, потому что Гена давно мёртв — снаружи, а внутри у него целый мир, и если Гену обнять, то можно провалиться.       Но Гена ни с кем не обнимается, боится пускать внутрь стеклянного городка посторонних, потому что и сам — посторонний, отвергнутый создатель, брошенный, спрятанный — заключённый в своём мире.       Гена не хочет выбираться, потому что давно смирился — там его никто не ждет (Славу он не видит и смеётся, когда говорят, что Слава любит его больше, чем собственную мать). Гена просто слишком задержавшийся здесь парень, которого ничего не интересует.       Конечно, Гена присутствует не только в своём вымышленном мирке, тут он тоже есть, в важные дни сердце делает такие кульбиты, а когда выскакивает на сцену первого сольника — чуть не ловит сердечный приступ от счастья. Только это слишком редкие события, и Слава совсем не знает о том, что их встречи — одно из таких.       И, кажется, любое их столкновение мгновенно становится под грифом секретно, настолько сильно они пытаются об этом забыть.       И забывают, судя по тому, как удивляются каждый раз, когда происходит хуйня, вызванная их реакцией друг на друга.       Не удивляется только Алфавит, когда ловит на себе тяжеленный, убийственный взгляд Славчика, пихает Гену в бок. — Ради всего святого, успокой своего торчка, — просит Алфавит Гену как-то раз, а тот удивленно (почти не деланно) хлопает глазами, дескать, не знаем никаких торчков, особенно своих, о Славе он даже не хочет вспоминать — слишком многое было такого, что их не объединяет, и поэтому Гене немного странно, но больше обидно — не первый год знакомы, а такое ощущение, что никогда.       Может Гена просто не хотел признавать очевидного, а может, просто мудак — ни он, ни Слава так до конца не определились.       Слава перед Геной стоит, удивительно честный, точнее он стоит перед его домофоном и пьяно, жалобно тянет: — Гена, пусти, я не могу на улицах, — и Гена открывает ему дверь, Слава чуть не падает, еле доползает до лифта, он даже не сильно пьяный, ему просто херово, потому что тук-тук в ебаный стеклянный купол, а там — никакого ответа. Вопрос в том, что пускает Гена его только в квартиру Феди, где сейчас — половина всей тусы, каким-то хером и Гена, но Славе-то, конечно все равно, как он там оказался, но оказался, и Славе в кои то веки не одиноко (на самом деле это неправда, ему все ещё).        И они оба бесконечно одиноки: Слава в своей любви (или как эта херня называется), а Гена в своем стеклянном городке. — Мы будем одинокими вместе, — обещает Слава, а Гена надеется, что он не сдержит обещание и одинокими они не будут. Слава тоже на это надеется.       Гена сидит, опираясь на Славину спину и уложив ноги на подлокотник, копается в телефоне, и, кажется, вообще ни на что не обращает внимания, ни на дебильные смешки Феди Букера (милый, удавись нахуй), ни на руку Славы на своём поясе, ни на долбящую по ушам музыку. — Слав, а как же ж’на? — у Феди лыко не вяжет, как и ноги, и он чуть не падает на Славу, но его вовремя одергивают за воротник. Гена чуть напрягается, совсем-не-вопросительно глядя из-под чёлки, а Слава пожимает плечами: — Мы же не ебемся, в конце концов.       «А жаль», — добавляет он про себя, а потом мотает головой. Ему не жаль, потому что Гене не жаль, и никому вообще — не жаль, так почему должно быть жаль Славе?       Ему, в конце-концов, надоедает.       Слава, вообще-то не железный, а Гена, вообще-то, заебал, и поэтому Слава расхерачивает долбанный купол чуть ли не кувалдой, только тут Славины руки, которые тянутся к Гениному лицу, а тот шарахается испуганно, да только ему от Славы хуй теперь сбежать, и он утаскивает его из разрушенного Аркхема, Гена режет руки об осколки, но все равно подчиняется. — Слав, я палец порезал, — Гена топчется у порога гостиной, а Слава отрывается от телефона, вставая и роясь в необъятном рюкзаке, самолично заклеивает ему пострадавшую часть тела, ещё и по голове гладит: — Горе луковое, — Гена смахивает культяпку Славы со своей головы и цедит: — Хуюковое.       И они об этом забывают. Снова. — Пусти погреться, — раздается в домофоне, а Гена предсказуемо делает три вещи: закатывает глаза, посылает нахер, открывает дверь. Слава весь взъерошенный и полумёртвый от духоты, нашёл все-таки то место, где сейчас Гена и тут, правда, тепло, и Гена в порядке, в абсолютном, как и обычно, а вот Слава — наоборот. — Согрелся? — спрашивает Гена спустя несколько часов — за окном светает, и ему скоро уходить, а Слава, вот, уходить не собирается, — ну и вали отсюда. — Ну ты и сука, — качает головой Слава, поставив чайник на плиту, — я тебя любил, когда ты ещё, — Слава вскидывает руку, чтобы Гену заткнуть, пока рыщет в телефоне, и, наконец, врубает доисторический Генин трек, из динамика хрипит невнятный Генин голос, а Гена в настоящем — воет, закрывая лицо руками, — я любил тебя ещё тогда, когда ты был таким! — Кто из нас ещё сука?! — взвывает Гена, закрывая уши ладонями, — выключи, Слав, ради всего святого! — А ты к ней пойдешь, да? — спрашивает Слава, мешая сахар, и ударяя ложечкой по сколотым краям чашки. Гена заправляет этикетку на спине и кивает, перетягивая кружку к себе и отпивая. — Пойду. — Ну и иди, — Слава отвоёвывает чашку обратно, выпивает больше половины и указывает на дверь. — Ну и пойду, — Гена встаёт, выходит в коридор, а потом возвращается с крайне возмущенным видом: — А куда я собрался, если это моя квартира? — Слава подавляет смешок, и качает головой: — Нахуй, очевидно.       Гена показывает ему язык, пытается отобрать чашку, да только Слава вцепляется, как утопающий в прутик, и когда уходит, уже на пороге, придерживая дверь вытаскивает эту кружку со сколотым боком из кармана и демонстрирует Гене, со всей дури захлопывая перед его лицом дверь. Гена ошалело пялится в проход. Слава что, серьёзно, спиздил у него кружку?       Но они об этом забывают. Как забыл когда-то Гена про прежде существующий стеклянный город внутри грудной клетки. Как забыл когда-то Слава про несуществующую. Снова.