Ученик палача-2

      С Михаэлиса мигом слетела его прежняя бравада, и он осознал, что наделал: прибыл договориться, а получилось, что дал волю своим страстям и совершил насилие:       — Ну, прости меня, Жан! Иногда мне трудно с собой справляться. Это как помутнение рассудка! Как мне всё исправить?       Михаэлис протянул руку и нежно погладил его по правой стороне груди, заметил, что морщинки между сведенными бровями юноши начали разглаживаться. Он продолжил свои действия, поигрывая пальцами с чувствительной бусиной соска, потом резко прихватил, притягивая к себе:       — Зачем мне женщины, если меня привлекаешь только ты? — Рот Джанно непроизвольно раскрылся в улыбке, оскалился. Юноша посмотрел на палача, прищурив глаза, и клацнул зубами, давая всем своим видом понять, что готов укусить. — Ты меня так соблазняешь… Черт тебя подери, Жан, я понял! — Михаэлис положил ему руку на поясницу, крепко прижав к себе, и чуть наклонился, проведя языком по шее, поцеловал в ключицу, чем вызвал ответный стон. Тело его любовника требовало ласк: сильных, настойчивых, иногда болезненных, но несущих наслаждение, а не грубого вторжения. А эта наука была ему знакома, хотя только с возрастом начинаешь осознавать смысл этих действий и какой восторженный эмоциональный отклик они могут в себе нести.       Ему срочно нужно было восстановить былое доверие, которое он разрушил, выпустив наружу все самые темные стороны своей души. Он опустился ниже, целуя в живот, потом захватил губами член Джанно, что заставило юношу задрожать от страсти и податься навстречу. Михаэлис положил обе ладони на его бедра, поглаживая подушечками больших пальцев по их нежной внутренней стороне, медленно обласкал языком ствол и мошонку, потом поднялся по твердеющему стволу к головке, заставив ее раскрыться, полностью заглотил и выпустил. Джанно застонал в голос, коснулся ладонями его волос, положил руку на затылок, задвигал тазом навстречу его губам, но мужчина сжал пальцы, остановив, показывая, что сам будет выбирать нужный ритм движений.       — Я сейчас… — прошептал Джанно, чувствуя, как внутри него после длительных ласк собрался, сжимаясь в клубок, вибрирующий огонь, сотканный из наслаждения. Михаэлис отстранился, давая ему свободу действий.       — Кончишь, тогда сделаешь мне то же самое.       — Я согласен… согласен… согласен, — несколько раз рвано повторил Джанно, выплескивая наружу струю семени. Он тяжело дышал, некоторое время приводил себя в сознание, пока поднявшийся с колен Михаэлис обнимал его, покрытого испариной, стараясь унять приятную дрожь в теле своего любовника.       Потом юноша, у которого еще перед глазами не утихли всполохи выплеснутого огня, жестом указал, что лучше залезть наверх, где сушилось сено. Пол сарая, благодаря ежедневным стараниям Джанно, был чистым и покрытым тонким слоем золотистой соломы, но земляным, и продолжать любовную игру в облаках пыли как-то не хотелось.       Палач расстелил свой плащ, присел на колени, а Джанно, распростершись на грубой ткани, опираясь на локти, насадился ртом на член Михаэлиса и прислушался к воспоминаниям собственного тела. У него получалось даже искуснее, чем это делал палач, в чьи глаза он неотрывно смотрел, играя своим языком и губами, свободно заглатывая целиком, чем вызывал у того все большее удивление и восторг.       — Черт, Жан, откуда? — воскликнул Михаэлис, запуская пальцы в его струящиеся по плечам локоны, приподнимая, обнажая шею, которую хотелось приласкать поцелуями. Джанно опустил веки, сосредотачиваясь на собственных ощущениях: внутри будто кто-то тайно им руководил — сейчас ты проведешь языком здесь, потом там, когда почувствуешь, что все наполнено и раскрыто до предела, приподнимешься, коснешься поцелуем низа живота, на палец выше линии жестких волос, потом пупка, поднимаясь выше, не отвлекаясь, можно задеть пальцами соски, потом руки должны лечь на плечи, огладить спину.       Джанно качнулся, перенося вес тела на правую ногу, поскольку больная нога еще не до конца могла сгибаться в колене. Его пальцы ощупали узловатые следы от шрамов на спине Михаэлиса, юноша открыл глаза и замер на миг, углядев, что в противоположность идеально гладкому торсу, спина палача была покрыта сетью старых и свежих рубцов разной длины и направленности: казалось, он часто занимал себя терзанием собственной плоти, охаживая ее плеткой.       «Не останавливайся!» — требовательно зазвучал в голове голос, будто сейчас с ними был кто-то третий, игравший роль наставника. Джанно закрыл глаза и принялся покрывать короткими поцелуями плечо и шею Михаэлиса. Тот наконец-то положил ему руки на бедра, мягко опуская вниз.       — Помоги, — попросил юноша, шире раскрывая себя, отставив согнутую левую ногу вбок, — еще больно.       Михаэлис наполовину насадил его на свой твердый жезл и дал возможность самостоятельно вобрать его до конца, удобнее пристроив ноги и широко разведенные бедра, чтобы начать двигаться. Таз у италика был удивительно подвижен, казалось, что он способен, шевеля только им, приподнимаясь и опускаясь, ласкать возбужденный член внутри себя, сжимая и расслабляя внутренние мышцы. Но Джанно достаточно быстро устал, тяжело задышал, сдерживая стоны, и последние минуты палач уже сам двигался внутри него, доводя свое наслаждение до ослепительного завершения, резко завалив на спину.       — Михаэлис, я — шлюха! — безапелляционно простонал юноша, быстро двигая рукой по собственному члену, чтобы довести себя до экстаза.       — Еще какая, Жан! — воскликнул Михаэлис, выходя из него и наблюдая, как белая струйка семени его любовника выплескивается на живот. — Хотя господин де Мезьер уверял нас в обратном — говорил, что за два последних года ты ни в чем таком замечен не был, поэтому и обвинение в содомии ложно.       Джанно замер, сердце в его груди, отбивавшее быстрый удар за ударом, будто остановилось, а разум отказывался верить словам.       — А ты, — говорить приходилось через силу. От сладостных ощущений, в которые погрузилось тело, не осталось и следа, — когда меня… насиловал, что-нибудь заподозрил?       — Мне не до этого было, — Михаэлис задумался, сдвинул брови, вспоминая, — но ты так отбивался как будто в первый раз. Друг твой, де Совиньи, тоже говорил, что ты ни с кем… А получается, что умеешь, можешь, знаешь — как… Тогда зачем сопротивлялся? — он развел руками. — Может, ты по каким-то тайным причинам скрывал, что мужеложство тебе не ново, опять непонятно — зачем ради этого вытерпеть столько боли?       Джанно приподнялся на локтях:       — Не знаю, память возвращается, очень медленно — только смутные тени. Но помнит тело. Слышу голос внутри себя, который говорит, что именно нужно делать, будто дьявол нашептывает грешные действия. — Он присел. — Зад теперь болеть будет…       — Я мазь целебную с собой принес, — Михаэлис с нежностью погладил его по плечу. — Ты не будешь страдать, не бойся. Брат Доминик собирается уехать из Сета навсегда, теперь никто тебя не узнает. С Аларассис все в порядке, я о ней забочусь. Обертан о тебе спрашивал, сказал, что почерк у тебя хороший, сможешь ему помогать документы переписывать. У Стефануса жена опять беременная, он хороший плотник, хочет уйти от меня осенью и начать работать вместе со своим кумом. Возвращайся обратно в Агд… как обещал.       — Опять горшки таскать и блевотину от пола отмывать? Бесплатную похлебку получать один раз в день? А ты меня в любое время дня и ночи трахать будешь? — Джанно был охвачен сильными сомнениями: в Совьяне было спокойно и сытно, работы достаточно — не только в хозяйстве матери Аларассис, но и у ее соседей, на виноградниках, в садах. Он уже скопил немного денег, мог купить себе теплую одежду к зиме и городское платье, даже на кожаные башмаки бы хватило.       — Кто же тебе предлагает задаром? — не отступал Михаэлис. — Будешь получать столько же, сколько и Стефанус. Немного, но значительно больше, чем ты сможешь здесь заработать зимой. И учить тебя будем мы: Обертан своему делу, я своему — денег брать не будем, в обмен на помощь. Еда и жилье будут. Разве плохо?       — Нет, не плохо, — согласился Джанно и опустил взгляд. — Но что с другим? Ты знаешь, о чем я. Я не хочу быть твоей шлюхой. Не спорю, ты мне тоже нравишься как любовник, с тобой хорошо, но мое выживание уже не связано с твоей волей, — он поднял голову и в упор посмотрел на Михаэлиса. Голубое небо подернулось холодными тучами. — Я благодарен тебе за спасение, но у нас был уговор — пока я не встану на ноги, ты меня лечишь и используешь по своему усмотрению. Теперь я не хочу подставлять тебе свой зад каждый раз, как у тебя член встает.       Михаэлис вздохнул: этот парень знал себе цену, и уже не так будет просто уговорить его вернуться обратно. Можно ли его заинтересовать деньгами или сладкими посулами? Шлюху — да, а его — нет. И палач решился заговорить с ним напрямую, раскрыв свои тайные мысли.       — Жан, давай так, — он взял ладонь Джанно в свою и слегка сжал, — когда я вижу тебя связанным или беспомощным, у меня исчезает разум, зато наливается силой член, и я готов им в тебе дырку провертеть. При этом я получаю самые сильные ощущения, самые яркие. Тебе же нужны предварительные ласки, чувственные, до дрожи, а еще тебе нравится чувствовать боль — не бессмысленное истязание тела, а, чтобы она чередовалась с наслаждением или шла с ним единовременно. Проще говоря — если доводить тебя до экстаза усилиями рук или губ, и при этом грубо и больно брать тебя, то ты вкушаешь наивысшее наслаждение. Я прав?       Юноша кивнул и закусил губу. Да, за те умелые действия, что совершают руки Михаэлиса, путешествуя по его чувствительному телу, стерпеть можно многое. Он уже не сомневался, что в своем прошлом сам умел искусно дарить другим такие ласки, но ему сильно не хватало того, чтобы любили именно так его самого. Джанно внутренне передернуло от всплывшего в сознании слова «patron» — сколько таких в нем уже перебывало?       — Да, пожалуй. Самые сильные ощущения я получил в купальне, стоя в бочке.       — Даже потерял сознание, я помню. Отметины от твоих зубов у меня еще не сошли с плеча.       — И еще мне понравилось — с завязанными глазами… и сегодня, когда ты ртом… Но к чему ты ведешь свою речь? — он сосредоточенно сдвинул брови, нахмурившись.       — К новому договору между нами, — живо откликнулся Михаэлис, обрадовавшись, что парень, который сейчас сидел перед ним, сразу не стал отвергать его грезы, а напротив — готов продолжить с ним разговор, затрагивающий очень сокровенную часть их совместной жизни. — Ты возвращаешься. Я обещаю вести себя нежно: нигде тебя не загибать, не зажимать и не пытаться насиловать без твоего согласия. Но если ты захочешь, чтобы я обласкал тебя так, как нравится тебе, то я это сделаю, но предварительно тебя свяжу… или после свяжу и трахну так, как нравится мне. Или тебе больше по душе рукоблудствовать и чистить хлев всю зиму в Совьяне?       Джанно усмехнулся собственным тайным мыслям, но все равно оставался недовольным:       — Я рассчитывал на большее… на дружеское отношение, например. Понимаешь, тут все, в этой деревне, как одна большая семья — кто шуткой одарит, кто улыбкой, кто в гости позовет. А что меня ждет в Агде? Со всеми ты становишься другим: веселым, играешь словами… но только не со мной. Ты лишь готов с упоением говорить о том, в какой позе тебе будет удобнее меня поиметь.       Михаэлис тяжело вздохнул, собираясь с мыслями, потом пожал плечами, не зная, как, даже в силу своего возраста, выразить то, что тяготит душу. Италик очень правильно строил свои мысли: чем его жизнь в Агде будет отличаться от жизни шлюхи, которую недорого покупают, предоставляя еду и кров, и даже дают право свободно желать, в какое время раздвинуть бедра?       — Если я скажу, что люблю тебя, Жан, то солгу. Я знаю, что такое любить и страдать. Может быть, и ты тоже познал это в своей жизни, но не помнишь, — он запустил руку в свои отросшие волосы, оперев локоть на колено. Лицо исказила злая и горькая усмешка. — Я себя исчерпал, убеждая тебя. Я просто хочу, чтобы ты вернулся. Я сейчас заберу свои вещи и уйду. Да, я продолжу мечтать о тебе и днем, и ночью, представляя рядом. Делай так, как подскажет тебе сердце, разум или тело, только, прошу тебя, помни, что есть в этом грешном мире человек, которого не будет оставлять надежда, и обращаясь с молитвой к Господу, пусть и каясь в страшных грехах, он будет произносить твое имя и звать тебя.       Джанно прикрыл глаза и опять прислушался к себе:       — Жди дня святого Мартина. Если я что-то и решу, то ты в этот день и узнаешь.