Ученик палача-2

      — Я всё больше убеждаюсь, что надо было приказать тебе горчицы в штаны насыпать! Быстрее бы память вернулась, — уверенно сказал Готье де Мезьер, выслушав исповедь Джованни. — А то — ввел нас всех в мысли и в действия греховные. Оказывается, твою память можно лечить только через зад. Или не только? — притихший и заплаканный Джованни было отпрянул от него в испуге, но рыцарь удержал, обхватив за живот. — Чего всколыхнулся, как петух на горячей сковороде? Давай спокойно поговорим, подумаем вместе, что будем делать дальше, — он почувствовал, как напряжение в теле юноши спадает и позволил себе сделать несколько поглаживающих движений, чтобы окончательно убедить своего пленника в миролюбивости дальнейших намерений. — Теперь давай с самого начала: что ты помнил, когда очнулся?       Вопрос де Мезьера вновь заставил вернуться не к самым приятным воспоминаниям, ведь тот день запомнился страшным ощущением обречённости от облика тела изувеченного пыткой, растерянностью и непониманием перед днём грядущим.       — Немного, — Джованни облизнул пересохшие губы, успокаиваясь и мучительно изгоняя из себя недоверие и враждебность к рыцарю, что его пленил. «Может быть, он действительно хочет помочь? Я верну ему золото, а он — мою свободу!» — Поначалу казалось, что все события произошли одновременно: акколада, дорога из замка в замок и дверь дома в Совьяне. И всё. Долго ничего не происходило, пока заключенные разбойники в тюрьме не начали рассказывать мне о шлюхах… ну, как они ртом…       — И ты вспомнил, как был шлюхой? — ладонь де Мезьера слегка прихлопнула его по низу живота.       — Нет! — мотнул головой Джованни. — Только ощущение, что знал и умел.       — А зад у тебя при этом болел? — они красноречиво уставились друг на друга. — Вот, и чем настойчивее тебя имели, тем лучше ты вспоминал, что и требовалось доказать.       — Нет, не так, — Джованни внутренне был согласен не со всеми доводами. Он повёл плечами, слегка освобождая затёкшее, отдающее тупой болью в паху и спине тело от крепкого объятия де Мезьера. — Если бы всё дело заключалось в этом, то я бы полностью обрёл свою память еще к прошлой зиме.       — А в чём? По взгляду вижу, что грешили много, часто и с удовольствием. Но я полагаю, что последнее не лечит твою память: а вот насилие, волнение, злость, унижение — подходят для этого в самый раз! Оттого ты и вспомнил все самые главные события, которые с этим связаны. Так? — Его правая рука поползла вверх по груди Джованни, сминая ткань камизы и добралась до горла, сжав его до боли, что стало трудно дышать. Юноша схватился за нее обеими руками, стараясь освободиться. Он повернул лицо к де Мезьеру, с отчаянием в глазах, умоляя отпустить. — А что ты знаешь об унижении? Ты, всю жизнь думавший только о собственном удовольствии? И теперь роняешь слёзы обиды от того, что к тебе перестали относиться с должным уважением? Всё мнишь себя дорогой шлюхой? Ни разу не испытав ни рабского позора, ни жестокого наказания за неподчинение, ни множественного насилия — ты ничего не знаешь, кроме своей гордыни! — Готье ослабил хватку на его горле, позволив Джованни часто задышать, чтобы восстановить дыхание. — Даже бедного Гийома, увлёкшегося твоей красотой, приставил обслуживать себя. А ведь ты должен служить ему и всем нам, окружая заботой, как слуга, а не мы тебе!       — Зачем ты так? — смог только выдохнуть Джованни, внутри его росло негодование, он не мог понять, зачем де Мезьер затеял столь странный разговор.       — Мне не с чего тебя жалеть или относиться к тебе с милосердием! Тебя следует приставить к работе и не позволять валяться в постели до середины дня.       — Да пожалуйста! — воскликнул Джованни, вспомнив слова Гийома о том, как нужно отвечать на угрозы рыцаря. — Может еще многое вспомню! Из жизни шлюхи. А сколько удовольствия я получу, вспоминая, как меня берут сзади… немилосердно и безжалостно!       — Гийом подучил, да? — Готье смерил его пытливым взглядом, на который Джованни широко улыбнулся в ответ. — Ну, ладно, не буду тебя мучить. Вставай, иди на кухню, распорядись о нашем завтраке для всех четверых, потом узнай, кому нужна прачка, собери грязное бельё и отнеси служанкам владельца дома, господина де санта Камела. Потом проверишь, чтобы стол был накрыт. Сегодня пойдете вместе с Гийомом прогуляться по городу. И только попробуй его чем-то обидеть или расстроить! Когда-то Гийома выкупили с помощью госпитальеров из сарацинского плена, он тебе многое может порассказать, если захочет. Поймёшь тогда, что твои слёзы и любовные стенания — ничто.       Джованни сам был рад высвободиться из рук де Мезьера и поспешить выполнить его указания, прекрасно понимая, что разложи его сейчас рыцарь на кровати, он уже не сможет без боли ни сидеть, ни лежать, ни бегать по лестницам, а уж тем более — отправиться в город.       Оставшись с юношей на некоторое время наедине, Гийом не упустил случая одарить его поцелуем, на который Джованни ответил со всей свойственной ему страстностью, но потом подошел Жерар и отпер дверь дома. Выйдя на разогретую жарким солнцем улицу, Джованни поначалу не совсем понял, почему его охватило беспокойство, заставившее вздрогнуть, словно от удара молнией. Он огляделся и тут заметил, что на запертой двери дома на противоположной стороне улицы мелом выведены знакомые буквы сказочной мавританской вязью. Буквы складывались в слова, и юноша их понимал, потому что это было первое, что начертал Михаэлис, намереваясь научить своему родному языку: «Ты моё самое дорогое сокровище!» И только они двое знали тайну этих слов.       Гийом заметил его волнение и тронул за плечо. Джованни заставил себя повернуться к нему, хотя ног под собой не чувствовал, и взглянуть на своего стража, скрывая под трогательной наивностью всю бурю эмоций, которые затопили его сердце. Совершенная любовь изгнала страх [1], и он по-иному взглянул на окружающий мир: больше он себе не позволит подчиниться воле де Мезьера, что бы тот с ним ни делал! Главное, что Михаэлис рядом и думает о нём, переживает за него, и он — не одинок.       Готье стоял у окна, провожая глазами спины уходящих по улице вверх Гийома и Джованни. Своим незримым чутьём он понимал, что-то происходит, но не мог логически объяснить, что именно. Отойдя от окна, сел за стол, бесцельно перебирая уже давно прочитанные манускрипты, но никак не мог выбросить из головы беспокойство, что зародилось именно в тот момент, когда он выглянул в окно. Рыцарь вышел из-за стола, промерил шагами комнату и решил опять обозреть улицу.       Михаэлиса из Кордобы он узнал сразу — тот, освещенный ярким солнцем, стоял прямо напротив, подпирая крепкую дверь давно запертого за ненадобностью входа в соседний дом. Только теперь его щеки были давно небриты, чёрные волосы отросли и ниспадали до плеч, тёплый шерстяной плащ был плотно запахнут на груди, удерживаемый золотой и изящной застежкой, а на поясе, Готье готов был поклясться, почти скрытые складками ткани, виднелись изогнутый нож и длинный меч.       Подобно тому, как бурное море в своей стальной синеве встречается на горизонте с серым грозовым небом, так и их взгляды пересеклись, не решаясь оторваться друг от друга, и казалось, что слова не нужны — они могли быть и шумом дождя, и свистом порывов ветра, и разрядами ослепительных молний, и трескучим грохотом грома, как одна сильная стихия общается с не менее сильной, отстаивая свою власть в этом мире. Готье понимал, что забрал «не своё», словно вор и насильник. Еще ночью, когда он услышал невнятное бормотание своего пленника, о том, что Михаэлис дважды спасал ему жизнь, то понял, что не сможет ничем переломить это чувство единения, благодарности и доверия, которое намертво закрепилось в душе Джованни, поскольку никто другой не будет спасать юноше жизнь, безвозмездно и по любви, выполняя волю Господню. А теперь этот нахальный палач не побоялся появиться прямо перед ним, требуя своё обратно и явно сделал это не по глупости, а прекрасно осознавая собственную силу, припрятывая какие-то тайные и сильные «козыри» у себя за пазухой. Будто хотел сказать, что пока ты подбираешь ключ к чужой двери, я уже сковал за твоей спиной такие крепкие цепи, что удержат тебя… да, да, тебя, всемогущий де Мезьер, которого все боятся и которому подчиняются герцоги и принцы, и прислушивается сам король. И что стоит мне, говорил внутри его рассудок, примериваясь к мыслям палача из Агда, повернуть мои стопы вслед за двумя ушедшими гулять по городу молодыми людьми? Я сильнее и опытнее твоего Гийома, он не успеет даже ничего понять, как осядет в уличную грязь на каком-нибудь перекрёстке улиц и будет удивленным взглядом провожать уходящие от него вдаль спины, не в силах вымолвить ни слова. Сомневаешься, что смогу? — Нет, не сомневаюсь. Ты безумен. — отвечал разум Готье, а сердце пронзила давно не испытываемая боль за своего товарища, ведь Гийом, хоть и молод, но он как член семьи, как сын, как брат.       Теперь де Мезьер не сводил глаз с Михаэлиса, потому что сам боялся — стоит отвлечься, и палач исчезнет, поспешит исполнить обещание. А пока они так стоят и меряются силой стихий, исходящей из их взглядов, что способны уничтожить этот город, жизнь Гийома будет спасена. Но юноши не возвращались, хотя времени дойти до постоялого двора и вернуться обратно прошло уже предостаточно. В комнату вошел Гуго, принеся с собой два свернутых свитка, один из которых был с королевской печатью. Его появление заставило отвлечься на миг, но и его хватило на то, чтобы Михаэлис исчез, открыв полностью надпись на магометанском, искусно сделанную на двери позади него. Готье не разумел этот язык, но понял теперь, что именно его обеспокоило в самом начале. Эта надпись. И если Джованни был близок с Михаэлисом из Кордобы, то мог, еще на выходе из дома, её прочесть. Холодные капли пота стекли по спине де Мезьера, чувство страха перед неминуемой трагедией охватило его полностью:       — Жерар! — Он позвал своего солдата, громко, нервно, с надрывом. — Найди Гийома, ему может угрожать опасность. Если наш пленник всё еще с ним, заставь их немедленно вернуться в дом.       Жерар вернулся с неутешительными вестями: Гийома и Джованни не нашел, но, по крайней мере, они всё это время были живы и гуляли по городу, выписывая круги. Их видели и в постоялом дворе, куда они направились в начале, и на рыночной площади, где сегодня давали представление бродячие фигляры, и на той стороне Гаронны, и у собора святого Сатурнина. Следы их терялись уже на обратном пути в сторону дома санта Камела, но Жерар обшарил все боковые улочки — там, кроме нищих попрошаек, лежащего тела Гийома не нашлось. Оставалось только ждать, а де Мезьер метался по дому как тигр в клетке и сотрясал воздух отборными ругательствами. Большей частью он корил самого себя — ибо размяк, пожалел, проникся сочувствием, а оттого и оказался полным слепцом.       Когда же солнце больше чем наполовину скрылось за крышами домов, а небо приобрело розовый цвет, в дверь дома постучали. Гуго, занятый делами в конюшне, отпер замок и впустил Гийома и Джованни, целых и невредимых, весёлых от внезапно свалившейся на их долю свободы и слегка опьяненных вином, что раздавал на углу соседнего квартала портной, по случаю рождения своего первого внука.       — Вы, два греховодника, совсем ума лишились? — изумился Гуго.       — Джованни вспомнил Тулузу! — выпалил Гийом и сразу стих под тяжелым взглядом своего товарища. — Господин де Мезьер гневается?       — В бешенстве! Он у себя. Валитесь в ноги и молите о прощении.       Джованни поднимался по лестнице вслед за Гийомом, замечая, как поникли плечи его нового друга, будто тот несет тяжелый крест на гору не менее высокую, чем Голгофа. Готье, встречая их, вышел из-за стола, сжимая кулаки, и Джованни впервые ощутил на себе его полный ярости взгляд, гадая, что же так сильно могло расстроить непоколебимую и спокойную скалу, каковым всегда казался де Мезьер.       — И где вас черти носили? — Гийом, видно зная больше об особенностях характера своего хозяина, сразу повалился на колени, опуская голову вниз. — Отвечай!       — Мы гуляли по городу, — быстро заговорил Гийом, иногда проглатывая слова, — зашли в постоялый двор, там Джованни вспомнил расположение комнаты, где они останавливались, потом он повел по тем улицам, где они ходили, довёл до дома, где жил Жак Тренкавель, потом мы были на рыночной площади, ушли, когда закончилось представление, посетили святого Сатурнина, и, поскольку месса у святого Этьена начиналась раньше, то прослушали ее, примерно час, и вернулись.       — Придурок! — прошипел рыцарь, нависая над ним, — он, — его палец уткнулся в Джованни, застывшего рядом, — отлучённый, его к церквям вообще подпускать близко нельзя, не то, чтобы псалмы слушать…       Гийом бросил быстрый нерешительный взгляд в сторону их пленника:       — Я не знал, господин де Мезьер. Он мне не говорил.       — А он, стервец, вообще ничего не соображает! Твою мать! — в сердцах выкрикнул Готье, так, что заложило уши. — Он даже не членом, он своей дыркой пустой думает, и ей же других в грех вовлекает!       — Простите Гийома, господин де Мезьер! — Джованни опустился на колени рядом с Гийомом. У него сердце сжалось от жалости к молодому солдату, поскольку он явился невольной причиной его опрометчивого поступка.       — А с тобой у нас будет особый разговор! — рыцарь подошел к нему сзади и больно потянул за волосы вверх, заставляя встать на ноги, затем подтолкнул к окну с такой силой, что Джованни ударился животом о раму, но де Мезьер опять схватил его за волосы, поворачивая лицом к злосчастной надписи, что еще ярко белела и была хорошо видна в свете уходящего дня. — Что здесь написано?       — Не знаю!       — Знаешь!       — Не знаю! — упрямо повторил Джованни, не собираясь уступать.       — Знаешь! — Готье приблизил губы к его уху. — Ты даже не удивился. Любой другой, не знакомый с языком магометан, принял бы эти буквы за странный узор, начертанный каким-нибудь озорным мальчишкой. Гийом, подойди! — тот, повинуясь приказу, подошел к ним. — Ты можешь прочесть? Эти буквы как у сарацин?       — Да, господин де Мезьер, но я не обучен их грамоте, могу только перенести буквы на пергамент.       — Так что же ты медлишь? — Гийом послушно подошел к столу, и взяв в руки чернила и кусок пергамента, быстро срисовал буквы, пока они не стали расплываться из-за недостатка света. Всё это время де Мезьер продолжал держать Джованни за волосы, прижимая к окну, когда же Гийом закончил и отложил письменные принадлежности, Готье толкнул юношу прямо в его руки:       — А теперь отведёшь его на конюшню, хорошенько свяжешь и выпорешь так, чтобы он не мог в ближайшие дни ни сидеть, ни ходить, не расставляя ноги. Я приду и проверю. А потом ты его возьмёшь сзади без особой заботы, насколько ему это будет в удовольствие. Таково моё наказание для вас двоих за невыполнение в точности моих приказов.       — Может, передумает? — Джованни покорно плёлся вслед за Гийомом, еще не окончательно осознав всех последствий наложенного наказания. Тот остановился и только обреченно покачал головой, чуть не плача:       — Не знаю, время потянем, но если Готье не успокоится, то жди худшего. Я давно его таким не видел, произошло еще что-то, о чем мы не знаем. Он же сам мне приказал погулять с тобой по городу, не говорил, чтобы быстро вернулись. В чём здесь моя вина?