It's all over.

Надпись проявилась в четыре. Аккуратная, небольшая, браслетом обвивающая запястье. "Привет, ты по поводу места барабанщика?" Необычная. Завораживающая. Вдохновляющая. Из-за нее пошел учиться играть, ломал палочки, стирал руки в кровь, бил себя по коленям до желто-лиловых синяков, но не сдавался, бился, бился за свое, и с каждым выученным рисунком, с каждым получившимся брейком моя далекая родственная душа становилась чуть ближе. И он стоил того, стоил полностью и безоговорочно. Высокий, красивый, с обворожительной светлой улыбкой и синими-синими глазами. Он был тем, кого я ждал всю жизнь, и я словами не мог передать захлестнувшее меня с головой чувство счастья. Теперь все правильно, теперь все на своих местах, теперь мы будем вместе, и все будет в порядке... ...только в синих-синих глазах полыхнула ненависть, когда он перевел взгляд на мое запястье. Он не хотел меня брать, он говорил "Уходи" и "Я найду получше", переубедила лишь моя игра. Я выложился на все сто, выплескивая в каждом ударе невысказанную, обжигающую обиду: За что?! Разве я недостаточно хорош? Чем я не угодил тебе? С последним акцентом в крэш это стихло, оставив после себя зияющую пустоту. Как весело узнавать, что вся твоя жизнь была обманом и глупой блестящей мишурой. В его презрительно изогнутых губах я видел ненависть. И не мог это изменить. Взяли. Со скрипом. Заставив дать обещание, что и пальцем к нему не притронусь. Говорить было несложно, только сердце почему-то болезненно ныло. В дрянном баре где-то на окраине города мне без вопросов дали бутыль и оставили в покое, наедине с собой. Не помогало, сколько бы я не обжигал горло очередным глотком какого-то пойла. Не помогало до тех пор, пока в дверях того же бара не показалась знакомая фигура. Он пьянел быстрее, намного быстрее, хватило пары бокалов, и вот он уже обнимает меня, уткнувшись в плечо. Он говорит "Я искал тебя", говорит "Ты красивый", говорит "Останься"; я глажу его волосы, касаюсь шеи, кажется, целую. Он здесь, рядом, сам тянется за лаской, сам просит "Можно еще раз?", сам за руку тянет на выход. К себе домой. Утром он просыпается с криком и сталкивает меня с кровати. Хватается за голову, кроет матом себя, меня и виски, лихорадочно ощупывает шею, на которой огнем горят следы моих зубов. Кричит "Убирайся прочь!", во всем винит меня, выплевывает "Я не гей, я ненавижу тебя"; пустота в моей душе разрастается, сжимая ребра стальным обручем. - Я буду делать себе татуировку каждый раз, когда ты будешь говорить подобное. первый рисунок всегда больнее всех остальных Первый концерт в обновленном составе, барабанное соло, аплодисменты, обожание в глазах зрителей... небольшая гримерка за сценой, где он сам тянет меня на себя и первый впивается в губы, разгоряченный, мокрый от пота, его хочется так, что сводит скулы; все выходит быстро, немного смазанно, тихо, чтобы никто не услышал (ловлю губами каждый готовый сорваться с его губ стон), и теперь горит уже моя шея, испещренная багровыми отметинами. Первые его слова после оргазма - "Я не хочу тебя больше видеть". мастер долго отказывается закрывать татуировками проклятую надпись, но я стоял на своем Мой первый, их третий альбом, часы работы в студии, кофе, бессонные ночи, и чертова What's My Age Again, после съемок клипа на которую мне окончательно сорвало крышу. Студия, кажется, грохот падающих с подставок гитар; кричи и стони сколько хочешь - на стенах мягкий поролон. Обиженный лязг одной из тарелок - я все-таки задел стойку, чужие ладони, сжимающие мои плечи, металлический вкус крови - не важно, кто уже кому прокусил губу... "Это было в последний раз. Убирайся, Баркер." "у вас на руках уже бить некуда" "переходите на ноги" Следующий альбом почти не помню, не помню саму запись, не помню, как играл. Помню лишь песню Story Of A Lonely Guy, которую он написал одной из самых первых, и наши долгие расспросы о том, все ли в порядке. Меня он прямым текстом слал, в случае с Томом - переводил тему, и все больше и больше закрывался в себе. Тогда-то ДеЛонг и предложил основать что-то свое, немного другое, ведь концерты все чаще срывались или откладывались, а мы скучали по сцене. Я согласился. Не задавая вопросов. ...а потом "Убирайся к своему Тому. Не хочу больше тебя видеть."... новая татуировка на шее. почти не больно ...и звонок в три часа ночи, через несколько дней, "Тревис, приходи, я не могу... без тебя" Новый сайд-проект, новые знакомства, новые туры и чертов новый безымянный альбом. Он писал песни практически в одиночку, принося в студию уже готовые партии, и с каждой песней сердце делало кульбит. Столько боли, щемящего отчаяния... "Марк, ты в порядке?" "Баркер, отъебись". Он часами пропадал в студии, днями не отвечал на звонки и СМС, все чаще говорил "Оставьте меня в покое" и "Не хочу никого видеть", все чаще срывался на нас... когда-то я считал свои тату, в те моменты сбился со счета ...а потом "Группы больше нет". уж лучше бы ты сто раз послал меня нахуй Он звонил потом. Почти каждую ночь. Волком выл в трубку, истерически смеялся, говорил, как ему паршиво и как он хочет умереть; я приезжал, наплевав на погоду и время, подолгу держал его в объятиях, гладил по голове, шептал "Все будет хорошо" и "Мы обязательно встретимся", целовал, пока не кончался воздух в легких, ласкал медленно и нежно, после каждый раз укутывая в одеяло; я не спал ночами, чтобы быть рядом, если вдруг приснится кошмар, и ему становилось легче. Постепенно, медленно, не сразу, но он встал на ноги. И в первый раз вдруг улыбнулся мне. Потом были +44, снова выступления, снова адреналин и секс после каждого концерта; позже - судьбоносный звонок ДеЛонга ("Ребята, простите. Я хочу все вернуть. Вы со мной?"), после которого Марк кинулся мне на шею; мы вернули группу, вернули нашу дружбу, все вернулось на круги своя. Он снова говорит "Уходи", снова "Все кончено" и "Люди не примут", а потом звонит и шепчет в трубку "Приходи, я скучаю". татуировка на ребрах заживает долго и плохо "Я женюсь" - мой новый удар по сердцу. "Я женюсь, слышишь?!" - тычет мне в лицо рукой с кольцом на безымянном пальце. - "Женюсь и буду жить с женщиной, как и должен!"; я растягиваю губы в фальшивой улыбке, говорю "Хорошо, будь счастлив", говорю "Позовешь в свидетели на своей свадьбе?".. ...а ночью он целует меня так, что болят и кровоточат губы, насаживается сам, просит еще, быстрее, сильнее, с силой царапает кожу на плечах, зовет по имени, выстанывает "Сердце мое", и я почти верю, что он поймет; утром меня ждет хлесткая пощечина и уже ставшее привычным "Убирайся", мой мастер качает головой и берет в руки машинку для бритья И я ухожу. Надолго. Не отвечаю на звонки, не пишу сам, после репетиций ухожу сразу. Песни Neighbourhoods посвящены не мне, теперь я действительно не нужен. Теперь у него есть Она, красивая, под стать ему, с наверняка замечательной фигурой, идеальная, на его взгляд. На свадьбу я не иду, имя ее узнаю от Тома. Скай Эверли. Давняя подруга. Да, вот теперь все точно как надо. Теперь он счастливо женат, а я забиваю последние оставшиеся девственно-чистыми участки кожи, в надежде, что это поможет мне справиться. И помогает нет Он приходит в конце концов. Непривычно тихий, робкий, обнимает при встрече, спрашивает, как я, говорит, что скучал. Говорит "Без тебя не так", говорит "Прости меня", говорит "Тревис, пожалуйста..." Я молча стягиваю майку и снимаю кепку. на моем теле нет живого места, я забил всего себя, пока ждал этих слов Он касается кожи кончиками пальцев, гладит осторожно, ласково, словно пытаясь извиниться в сотый раз, в глазах, кажется, слезы, на губах застыло мое имя... я ждал этого всю жизнь Я отступаю на шаг назад. Я говорю "Все кончено". Я говорю "Уходи".